Глава 1: 1 Глава: Казнь
1 Глава: Казнь
4
0
Линь Фэн стоял на коленях так долго, что перестал чувствовать ноги.
Холодный камень площади Небесной обители вытягивал тепло быстрее, чем зимний ветер — последнее тепло из продрогшего путника. Три часа. Или четыре? Он потерял счет времени с того момента, как старейшина Ху ударил своим тяжелым посохом в землю, и этот густой, раскатистый звук разнесся по всей горе, эхом отражаясь от стен и собирая клан на суд — суд, исход которого был предрешен задолго до того, как Линь Фэн опустился на эти камни.
Интересно, они специально выбрали самый холодный день в году? Или просто повезло?
Линь Фэн поднял глаза к небу. Серое, тяжелое, низкое — тучи нависали так близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Снег пойдет к вечеру. Он всегда чуял снег за версту — старая привычка из детства, когда приходилось ночевать под открытым небом и угадывать погоду, чтобы не замерзнуть насмерть. Тогда снег был врагом. Сейчас... сейчас какая разница?
В груди ворочалось что-то горячее и злое. Хотелось вскочить, закричать, разорвать глотки этим лицемерам, которые сейчас смотрели на него с возвышения. Хотелось напомнить каждому, чем он им обязан. Хотелось швырнуть в лицо старейшине Ху его же обещания, которыми тот давился, когда Линь Фэн вытаскивал отравленную стрелу из его плеча. Хотелось ткнуть носом старейшину Гу в его дрожащие руки, которые Линь Фэн вытащил из пасти смерти дважды.
Но Линь Фэн молчал.
Молчал, потому что знал: любой крик они воспримут как слабость. Любая мольба станет для них наслаждением. Любая слеза — победой.
Он не доставит им этого удовольствия.
— Линь Фэн из рода Линь! — голос старейшины Ху ударил по ушам, как пощечина, вырывая из оцепенения.
Линь Фэн медленно опустил взгляд и посмотрел на возвышение. Семеро. Высший совет клана. Люди, перед которыми он преклонялся с пяти лет, с того самого дня, как переступил порог этой обители, оставшись сиротой. Люди, которых он тащил на себе с поля боя, рискуя жизнью, когда их собственные ученики разбегались в панике, спасая свои шкуры.
В центре возвышался старейшина Ху. Высокий, сухой, с длинной седой бородой, которая при каждом дуновении ветра колыхалась, словно змеи. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, и сейчас они смотрели на Линь Фэна с холодным торжеством. Пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, сжимали посох из черного дерева, увенчанный нефритовым драконом. Тот самый Ху, у которого Линь Фэн два года назад вытаскивал отравленную стрелу из плеча. Кричал тогда старик, ох как кричал, цеплялся за руку здоровой рукой, обещал золотые горы, вечную благодарность, место подле себя. А теперь стоит прямой, как палка, и смотрит сверху вниз с таким выражением, будто перед ним не человек, а нашкодившее животное.
«Сволочь», — подумал Линь Фэн, и это слово обожгло его изнутри, но лицо осталось неподвижным, будто высеченным из того же камня, на котором он стоял коленями.
Рядом с Ху стоял старейшина Гу. Низенький, сгорбленный, с трясущимися руками, которые он вечно прятал в широких рукавах парчового халата. Лицо у Гу было мясистое, обвисшее, с глубокими морщинами, и сейчас оно казалось серым — нездорового, землянистого оттенка. Глаза бегали, не останавливаясь ни на чем. Этому Линь Фэн спас жизнь дважды. Один раз на турнире, когда молодой идиот из клана Чжао решил убивать после гонга. Второй — в прошлом году, когда на Гу напали тени в Запретном лесу. Старик тогда трясся от страха, цеплялся за рукав, обещал, что в долгу не останется, что век будет помнить, что никогда не забудет.
Сейчас Гу смотрел в сторону. На стену. На башню. На свои дрожащие руки. На носки собственных сапог. Куда угодно, только не на Линь Фэна.
«И ты туда же, — Линь Фэн почувствовал, как внутри поднимается тяжелая, обжигающая волна гнева, и с трудом удержал ее под контролем. — Два раза я тебе жизнь спасал, старая гнида. Два раза рисковал своей шкурой, чтобы твоя дряхлая задница продолжала сидеть в совете. И вот как ты отплатил? Молчишь. Отводишь глаза. Ждешь, когда меня сожгут, чтобы потом пойти пировать с палачами».
Остальные пятеро стояли молча, как каменные изваяния. Линь Фэн знал каждого. Их слабости, их тайны, их грязные секреты. Знал, но молчал. Потому что клан — это семья. А семью не сдают.
Глупый. Глупый, наивный, слепой щенок.
— Ты обвиняешься в тяжком преступлении против Небесного закона! — голос Ху звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть. — В том, что практиковал демонические техники! В том, что заключил сделку с тьмой ради силы! В том, что осквернил учение наших предков!
Линь Фэн молчал.
«Силы? — усмехнулся он про себя, и эта усмешка обожгла его изнутри горьким смехом. — Я ночами не спал, когда вы жрали и пировали. Я кровь проливал, когда вы в теплых постелях дрыхли. Я тренировался до кровавых мозолей, когда вы развлекались с наложницами. А теперь я демон? Теперь я продал душу за силу?»
Он представил, как встает, как подходит к Ху, как берет его за эту холеную бороду и бьет лицом об камень. Раз за разом, пока от самодовольной морды ничего не останется. Представил, как подходит к Гу и шепчет ему на ухо все, что он о нем думает, глядя в эти бегающие глазки.
Представил — и остался стоять на коленях.
— У тебя есть что сказать? — Ху прищурился, и в его глазах мелькнуло разочарование. Он ждал другой реакции. Ждал слез, мольбы, криков о невиновности. Ждал представления.
— Нет.
Коротко. Сухо. Без эмоций.
Ху нахмурился.
— Доказательства есть? — вдруг спросил кто-то из толпы.
Линь Фэн не видел кто. Голос был молодой, возможно один из младших учеников, которые еще не научились держать язык за зубами.
Ху усмехнулся, и эта усмешка растянула его тонкие губы в змеиную линию. Он обвел рукой площадь — сотни учеников, выстроившихся за спинами совета. Те, с кем Линь Фэн ел, тренировался, смеялся. Те, кого он прикрывал в бою. Те, для кого был старшим братом, наставником, примером.
Сейчас они стояли молча. Опустив глаза. Смотря в землю, в небо, на свои руки — куда угодно, только не на него.
— Спроси их, — сказал Ху. — Спроси, кто видел, как он шептался с тьмой по ночам.
Тишина повисла над площадью. Тяжелая, плотная, как та туча, что нависала с неба.
— Я видел.
Голос раздался слева. Тихий, дрожащий, но отчетливый в этой гробовой тишине.
Линь Фэн не оборачивался. Он узнал бы этот голос из тысячи. Из ста тысяч. Сквозь грохот битвы, сквозь шум воды, сквозь любые помехи.
Чжан Вэй вышел из толпы.
Его лицо было белым, как первый снег. Белее, чем одежды, которые он носил. Губы дрожали мелкой дрожью, и он то и дело облизывал их, будто они пересыхали в одно мгновение. Но он шел. Шаг за шагом. Будто на казнь. Хотя на казнь шел не он.
Линь Фэн смотрел, как друг приближается. Как его ноги заплетаются в полах одежды. Как пальцы вцепились в рукава так, что костяшки побелели. Как на лбу выступила испарина, хотя день был холодный.
Он шел и смотрел прямо перед собой. На старейшин. На возвышение. На что угодно, только не на Линь Фэна.
— Я видел, — повторил Чжан Вэй, остановившись в двух метрах от Линь Фэна, но по-прежнему не глядя в его сторону. — Три ночи назад. В саду Белого лотоса. Он сидел под старым кленом и шептал. Я слышал слова. Демонические имена.
Линь Фэн медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.
Чжан Вэй вздрогнул так сильно, будто его ударили. Кадык дернулся — он сглотнул, раз, другой. Но не отвел взгляда. Не смог. Или не посмел.
— Три ночи назад, — тихо сказал Линь Фэн, и голос его звучал ровно, будто они обсуждали погоду, — в саду Белого лотоса, под старым кленом, была годовщина смерти моих родителей. Я сидел там и молился. Как делаю каждый год. Ты знаешь это. Я тебе рассказывал.
Чжан Вэй молчал.
— Ты единственный, кому я рассказывал, — добавил Линь Фэн, и в его голосе что-то дрогнуло — всего на мгновение, но он тут же взял себя в руки. — Потому что ты был моим другом.
Тишина.
Тяжелая, невыносимая тишина, в которой было слышно, как ветер шевелит сухие листья на деревьях за площадью.
Кто-то в толпе кашлянул. Кто-то переступил с ноги на ногу. Старейшина Гу смотрел на стену так пристально, будто пытался просверлить в ней дыру взглядом.
Чжан Вэй открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Я... я слышал демонические имена, — выдавил он, и голос его сорвался на последнем слове. — Клянусь Небом.
Линь Фэн смотрел на него. На этого человека, с которым они делили еду в голодные годы. Который спал на соседней циновке десять лет. Которому Линь Фэн отдавал последний кусок, когда тот болел. Которого вытаскивал из всех передряг, прикрывал спиной, защищал от нападок старших.
И сейчас этот человек стоял перед ним и клялся Небом во лжи.
— Не клянись, — усмехнулся Линь Фэн, и в этой усмешке не было веселья — только горечь, только усталость, только презрение.
— Свидетельства достаточно! — рявкнул он, и голос его разнесся над площадью, заглушая шепотки. — Чжан Вэй — примерный ученик, его словам можно верить. Линь Фэн из рода Линь, приговариваешься к очищению огнем на рассвете. Душа твоя будет стерта, чтобы демоническая скверна не перешла в следующую жизнь.
В толпе кто-то всхлипнул. Женский голос — может, одна из учениц, которым Линь Фэн помогал с тренировками. Линь Фэн не видел кто. Ему было всё равно.
Он смотрел на Чжан Вэя.
Тот стоял, вцепившись в рукав своей одежды так, что ткань, кажется, вот-вот порвется. Его трясло. Мелко, едва заметно, но Линь Фэн видел. Он всегда видел то, что другие не замечали.
— Линь Фэн из рода Линь, приговариваешься к очищению! Немедленно!
Линь Фэн вздрогнул.
Немедленно? Он думал, у него будет ночь. Хотя бы ночь. Чтобы просто подышать напоследок. Чтобы посмотреть на звезды. Чтобы вспомнить мать, отца, всё, что у него было.
Ху усмехнулся, заметив его замешательство.
— Думал, до утра протянешь? — старейшина покачал головой, и его длинная борода колыхнулась. — Нет, мальчик. Чем быстрее мы сотрем твою скверну, тем лучше для клана. Чтобы никакие демоны не успели вмешаться и выкрасть твою душу. Братья, в круг!
Семеро старейшин медленно обошли Линь Фэна, вставая вокруг него правильным кольцом. Ху напротив, Гу слева, остальные по сторонам — каждый на своем месте, каждый с поднятым посохом, направленным в центр.
Линь Фэн остался на коленях, окруженный со всех сторон. Каменный мешок из живых людей. Стена из ненависти и равнодушия.
— Во имя Небесного закона, — начал Ху.
— Во имя Небесного закона, — отозвались остальные.
Их голоса слились в низкое, гулкое пение. Древнее. Тяжелое. Оно давило на уши, на грудь, на самую душу. Оно проникало внутрь, заполняло каждую клетку тела, каждую мысль, каждый вздох.
Посохи засветились — сначала слабо, едва заметным мерцанием, потом ярче, ослепительнее, пока не превратились в столбы чистого белого света. Сила старейшин выходила наружу, сплеталась в невидимую сеть, накрывающую Линь Фэна со всех сторон.
Он почувствовал давление.
Сначала легкое, будто кто-то просто положил руку ему на плечо. Потом сильнее. Сильнее. Будто вся тяжесть Небес обрушилась на него, прижимая к земле, ломая кости, выдавливая воздух из легких.
Он попытался вдохнуть — и не смог.
Воздух был. Вокруг было полно воздуха. Но он не заходил в грудь. Упирался в невидимую преграду, не пропускавшую ни глотка.
А потом началось жжение.
Не снаружи — внутри. В груди, в животе, в кончиках пальцев, в самых глубинах его существа. Будто огонь загорелся в его крови, в его костях, в самой его душе.
Линь Фэн закусил губу до крови, пытаясь не закричать. Кровь потекла по подбородку, горячая и соленая. Он вцепился пальцами в камень, чувствуя, как ногти ломаются, как кожа сдирается, но боль от этого была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.
Не получилось сдержаться.
Крик вырвался сам — хриплый, страшный, нечеловеческий. Крик, в котором не было ничего, кроме чистой, абсолютной агонии.
Сила старейшин жгла его изнутри. Не тело — душу. Ту самую душу, которая должна была переродиться, уйти дальше, попробовать снова. Её вырывали с корнем, выжигали каленым железом, стирали в порошок.
Линь Фэн чувствовал, как его ци — то, что копилось годами тренировок, кровью и потом — трещит, плавится, исчезает. Как его сущность, его память, его «я» — всё, что делало его собой — растворяется в этом белом свете, уходит, тает, оставляя после себя только пустоту.
Он попытался вдохнуть снова — и снова не смог.
Перед глазами поплыли круги. Черные, красные, снова черные. Они разрастались, смыкались, заливали сознание.
Линь Фэн видел сквозь пелену боли лица старейшин. Ху — торжествующий, с горящими глазами, с улыбкой на тонких губах. Гу — бледный, мокрый от пота, но упорно направляющий свою силу в общий поток. Остальные — равнодушные, как каменные идолы, как статуи, которым нет дела до того, кто умирает у их ног.
Круги перед глазами сгущались. Темнота наступала со всех сторон, заливала сознание, топила его в себе.
Линь Фэн чувствовал, как проваливается.
Не падает — именно проваливается. Будто земля под ним разверзлась, и он летит в бесконечную черную пустоту, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни боли.
Только темнота.
Бесконечная, холодная, пустая темнота.
Она обволакивала его, забирала в себя, стирала последние остатки того, кем он был. Имена, лица, воспоминания — всё таяло, исчезало, уходило в эту черную бездну.
Линь Фэн уже не чувствовал своего тела. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего.
Он просто падал.
Падал в никуда.
И в этой бесконечной тьме, в этом абсолютном ничто, где не должно было остаться ничего — ни мыслей, ни чувств, ни желаний — одна мысль все же пробилась сквозь пустоту.
Он хотел жить.
Не потому, что боялся смерти. Не потому, что надеялся на справедливость. Просто — он чертовски хотел жить.
Линь Фэн открыл глаза.
Над ним было чужое небо. Серое, дымное, перечеркнутое огненными полосами, оставляющими после себя черные шлейфы. Где-то высоко, слишком высоко для птиц, проносились металлические тени с громким, ревущим звуком, от которого закладывало уши.
Линь Фэн попытался вдохнуть — и захлебнулся болью.
Она пришла не сразу. Сначала было просто тепло в боку. Потом жжение. А потом — дикая, невыносимая агония, от которой темнело в глазах.
Он опустил взгляд и не понял, что видит.
В его боку зияла рана. Но не такая, какие он видел на тренировках или в бою. Не от меча, не от стрелы, не от копья. Края раны были оплавлены, будто кожу прижгли каленым железом, но глубже — там, где должна быть плоть — все было черным, обугленным и страшно пахло.
Пахло горелым мясом. Его мясом.
Боль была чудовищной. Она пульсировала в такт сердцу, разливалась по телу горячей волной, выжигала остатки сил. Линь Фэн пытался дышать, но каждое движение грудью отдавалось новой вспышкой агонии.
Вокруг кричали люди. Настоящие крики — не те, полные ужаса, что он слышал на площади, а боевые, яростные, полные злости. Где-то рядом рвануло так, что заложило уши. Земля содрогнулась.
Линь Фэн лежал на чем-то твердом и холодном. Не на камне — на чем-то другом, гладком, местами раскрошенном. Он попытался повернуть голову и увидел обломки. Разрушенные стены, искореженный металл, тела в странной одежде, непохожей ни на что, виденное им раньше.
Поле боя.
Он был на поле боя. Только это сражение не походило ни на одно из тех, в которых он участвовал.
— Твою мать! — заорал кто-то совсем рядом. — Тут живой!
Линь Фэн попытался сфокусировать взгляд. Над ним склонилось лицо. Молодое, перепачканное копотью и кровью, в странном шлеме, съехавшем набок. Человек — кажется, мужчина — смотрел на него расширенными глазами.
— Командир! — заорал он, обернувшись. — Командир, тут раненый! Сквозное! Он кровью истекает!
Линь Фэн хотел что-то сказать. Спросить, где он, что случилось, кто эти люди. Но вместо слов из горла вырвался только хриплый булькающий звук.
Боль нарастала. Темнело в глазах. Лицо над ним расплывалось, двоилось, троилось.
— Держись, парень! — крикнул кто-то, хлопая его по щеке. — Эй! Не смей отключаться! Слышишь?!
Линь Фэн не слышал.
Он проваливался снова. Но теперь — не в пустоту, а в теплую, вязкую темноту, пахнущую кровью и болью.
Последняя мысль, мелькнувшая перед тем, как сознание окончательно покинуло его, была простой и ясной.
Он был жив.
Черт возьми, он был жив.
И он не собирался умирать.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!