Глава 1: I
I
3
0
— Сбегай-ка, Стаська, в клеть, принеси мёда, Алевтина отправила Стаську, домашнюю кикиморку, которая живёт давно вместе с колдуньей, за мёдом. Уж очень ей нравилось пить чай с медком. Через минуту Стаська вернулась ни с чем.
— А всё, матушка, кончился мёд у нас, — извиняющимся тоном сказала кикиморка.
— Как же так? Ведь недавно ещё у нас полбочонка было? — удивилась Алевтина.
— Недавно, матушка? Это недавно месяца полтора назад было. С твоим чаепитием по десять раз на дню мёд наш ещё долго протянул, — Стаська разошлась.
— Вот же обидно. А варенье-то хоть есть какое-нибудь? — не унималась знахарка.
— Только облепиховое вроде как.
— Куда ж всё варенье-то подевалось?
— Так ведь лето только началось, откуда же ему взяться? — удивилась Стаська.
— Не, тогда облепиховое не хочу. Ладно, давай пустой сегодня попьём… А завтра с утра сходи-ка ты, Стаська, к бортникам, сменяй мёд на что-нибудь. Вон хоть на мазь заживляющую укусы пчелиные. В прошлый раз мне за неё много мёда отлили, — Алевтина мечтательно закатила глаза.
— Да что ты, матушка, неужто сами мёд не добудем? — Стаська рьяно возмутилась. — Вот давеча, когда я за зверобоем в лес ходила, аккурат дупло с дикими пчёлами углядела. Здесь недалеко совсем, можно прямо сейчас сходить. Ежели ты меня подсадишь на дерево, то я полный бочонок мёда соберу. Только ты меня намажь чем-нибудь, чтобы пчёлы не покусали. А то я их шибко боюсь.
Стаська ростом была вершка три, не больше, смешное, зеленое, вечно растрепанное существо с длиннющим носом, но зато незлобивое и очень преданное Алевтине, местной знахарке, которую по привычке все деревенские называли колдуньей. Алевтина была уже в возрасте, но выглядела хорошо, ходила прямо, да и волосы всего чуть-чуть побелила седина.
— Ладно, принеси тогда вон тот туесок с полочки, — Алевтина указала на берестяную коробочку. Стаська мигом сбегала за нужным туеском и радостно вручила его Алевтине, приготовившись к немедленному намазыванию.
— Чего смотришь? — Алевтина улыбнулась своей маленькой подопечной. — Я тебя в лесу мазать буду, перед деревом. Если сейчас туесок откроем, то нам потом в избу не зайти будет — уж больно мазь вонючая.
— Так что ж это, матушка, я теперь с мази этой тоже вонять буду? — возмутилась Алевтинина помощница.
— Не переживай, тебя я отмою. Есть у меня специальный отвар на этот случай, — успокоила её колдунья, - Ну что, пошли тогда. Посмотрим на твоих пчёл, — Алевтина встала из-за стола. — Мазь не забудь!
— Что, уже так и пойдём? Даже собираться не будем? — Стаська удивилась поспешности знахарки.
— А чего собираться-то? Нищему собраться — подпоясаться, — Алевтина снова улыбнулась.
— Какие ж мы нищие? — запричитала кикиморка. — И ничего мы не нищие, вон у нас сколько добра всякого! Даже самовар имеется! — Стаська указала на огромный блестящий самовар, стоящий на столе.
Алевтина громко рассмеялась:
— Конечно, не нищие, поговорка просто такая есть. А самовар у нас действительно знатный, это точно! Только вот мёд закончился. Ладно, пошли уже, а то так до вечера проболтаем.
Алевтина закинула на спину походный короб, в котором на всякий случай полезные предметы имеются: и верёвка, и небольшой топор, и огниво с кресалом, и много ещё всего, взяла коробок под мёд и черпачок для Стаськи.
Погода была прекрасная, светило яркое июньское солнышко, и ничто не мешало колдунье с компаньоншей отправиться за мёдом.
— Ну что ж, показывай, куда идти, — Алевтина была в прекрасном расположении духа.
Стаська, довольная, побежала вперёд.
— Стой, стой, куда? Я за тобой не поспеваю! — Не успели от избы отойти, а колдунья уже запыхалась.
Пройдя чуть меньше версты, Стаська, заметив знакомые места, запищала:
— Всё, матушка, почти пришли, немного осталось!
— Молодец, коль не шутишь, — колдунья была довольна.
Алевтина оглядывалась по сторонам, удивляясь, что места для неё незнакомые. «Как такое может быть? Я здесь всё вдоль и поперёк исходила, каждый куст со мной здоровается. А тут как будто и не была ни разу», — подумала знахарка.
— Стаська, ты как сама‑то здесь очутилась? А то я, похоже, здесь впервые, — Алевтина решила выведать информацию поподробнее.
— Да говорю же, матушка, я за зверобоем пошла. А его всё нету и нету… А тут как будто что‑то повело меня сюда. И травы много насобирала, и пчёл нашла. Хорошо ведь?
Кикиморка будто больше извинялась, чем рассказывала.
— И что? Ничего подозрительного больше не заметила? — продолжала расспросы Алевтина. — А когда ты ходила за зверобоем?
— Так вчерась. А чего ж тут подозрительного? Липы как липы, кусты как кусты, — Стаська оставалась невозмутимой.
— Ну ладно, посмотрим. Далеко ещё?
— Как раз и добрались, — довольная Стаська указала на огромную липу.
Вокруг благоухало разнотравье, земля около дерева была усыпана полевыми цветами: тут тебе и ромашки, и колокольчики, и васильки, и зверобой, и много чего ещё — и всё вперемешку. А рядом ручеёк журчит.
Алевтина удивлённо посмотрела на цветы:
— И что, Стаська, это не показалось тебе странным?
— А что странного‑то? — снова удивилась кикиморка. — Цветы и цветы. Вот прямо здесь зверобой и насобирала, — кикиморка совсем не понимала, что не нравится Алевтине.
— Так где же это видано, чтобы лютик рядом с васильком рос? Не бывало такого никогда! — завозмущалась колдунья.
Стаська почесала затылок и жалобно спросила:
— Мазью‑то мазать будем меня? Мёд‑то нужен?
— Погоди, милая, с мёдом. Давай с цветами сперва разберёмся, мёд от нас никуда не денется, — Алевтина в замешательстве трогала лепестки цветов. «Настоящие ведь», — пробормотала она.
Стаська, расслышав удивление колдуньи, громко сказала:
— Каким же им ещё быть? Конечно, настоящие! Говорю же, зверобой вчера здесь под деревом и нарвала! Вон у нас на веранде сушится!
— Молодец, молодец, Стаська, — Алевтина погладила кикиморку по голове, и та чуть не замурлыкала от счастья.
И тут Алевтина кое‑что заметила.
— Смотри, — говорит, — из цветов как будто дорожка складывается и в лес уходит. Надо проверить.
Цветы топтать жалко. Взяла Алевтина кикиморку на руки, а сама рядом с дорожкой из цветов пошла. «Куда она, интересно, приведёт?» — задумалась.
Совсем чуть‑чуть прошли, и стали среди цветов появляться чудные перья: то жёлтые, то розовые, то синие. Стаська таких точно не видала, а знахарка стала кое о чём догадываться.
Ещё немного прошагав вдоль цветной дорожки, путешественницы вышли на небольшую полянку, на которой среди разноцветных перьев в беспамятстве лежало странное существо.
Вроде как девица, при этом нагая. Но вместо правой руки — птичье крыло. А из крыла стрела торчит. Девка очень красивая: фигура стройная, лицо ладное, чёрные волосы длиной чуть ли не до пят — растрёпаны.
— Ох, Стаська, — запричитала Алевтина, — неужто мы с тобой вещую птицу Гамаюн встретили! Даже и не знаю, радоваться или плакать…
— Гамаюн? — удивлённо повторила кикиморка.
Алевтина кивнула.
— Слыхала я про этих птиц, матушка, но только думала, что всё это враки. А что это она так выглядит?
— Так кто же не слыхал, все про них знают. А вот встретить даже мне первый раз довелось. А вид у неё неопрятный оттого, что не смогла она из птицы в девушку обернуться — стрела в крыле мешала. Мучилась, видимо, да и лишилась чувств.
Стаська осторожно подошла к девушке и приложила свою маленькую ручку к девичьим губам:
— Вроде дышит. Живая, матушка!
— Вот и отлично, — обрадовалась Алевтина. — Может, поживём ещё мы с тобой, маленькая. Одна проблема у нас с тобой: как мы её до избы донесём? А сбегай‑ка, милая, домой — у тебя ножки быстрые, враз управишься. Помнишь мазь, которую я бортникам на мёд меняла? Вот её мне принеси! А я пока тут что‑нибудь подумаю. И шаль мою нарядную прихвати, помнишь её? Да, одна она у меня, в сундуке лежит. Хоть наготу девке прикроем.
Стаська стремглав умчалась в сторону дома. А Алевтина начала собирать цветы, кропотливо выбирая нужные по понятному ей одной разумению.
Наконец горстка лепестков была собрана, и колдунья положила их себе в рот, начала жевать, превращая лепестки в кашицу. Через несколько мгновений заветное лекарство было готово. Алевтина приложила кашицу к ранке, из которой торчала стрела.
«По идее, это должно обезболить, — конечно, здесь не все ингредиенты, — думала Алевтина, — но должно получиться, раз уже у меня язык онемел».
Быстро вернулась кикиморка — знахарка и соскучиться не успела. Малышка прибежала, держа в одной руке узелок с шалью, а в другой — туесок с мазью.
— Фафафе, фафа фуфа, — пробормотала колдунья и засмеялась. Это она хотела сказать: «Молодец, давай сюда», — а получилась белиберда какая‑то. Оно и понятно: и язык, и губы онемели от лекарства, которое знахарка готовила для птицы у себя во рту.
Алевтина хохочет от случившегося, а Стаська не на шутку перепугалась.
— Что с тобой, матушка? Уж не заколдовала ли тебя девица эта?
А Алевтина ещё пуще хохочет — уж больно ей смешной ситуация показалась. Стаська, не долго думая, набрала полный рот воды из ручья да как брызнет в лицо колдуньи. Вмиг смех прекратился.
Алевтина покрутила пальцем у виска, указала себе на язык и сложила руки крестом — мол, разговаривать не может. Непонятно, поняла кикиморка или нет Алевтинину пантомиму, но брызгаться перестала. А тут и язык немного слушаться стал.
— Дафай маз, — на более‑менее понятном языке начала знахарка.
Убрала с раны жёваную траву, промыла водой место ранения и обильно намазала мазью вокруг стрелы, но из раны её вынимать не стала.
— Носылки надо.
Нашла Алевтина две жерди, обмотала верёвкой, которая всегда в её походном коробе находилась, — и получились импровизированные носилки.
— Давай, Стаська, помоги мне её сюда перевалить, — язык от онемения совсем прошёл.
Кикиморка помогала, как могла. Наконец труды увенчались успехом. Сверху девку шалью прикрыли — но больше так, для приличия: оказалось, что крыло её, которое вместо руки было, практически полностью девичью наготу закрывает.
— Ну что ж, в путь, — схватилась руками за жерди знахарка и потащила.
Колдуй не колдуй, а физический труд никто не отменял. Тяжело, неудобно, но делать нечего — не бросать же её здесь. Так и добрались до избы.
Уступила Алевтина больной свою кровать. Распахнули шаль с носилок — а там стрела рядом с ранкой лежит: сама вылезла.
— Вот, так‑то лучше, — пробормотала себе под нос колдунья. Посмотрела на Стаську и продолжила: — Не знала я, получится ли стрелу безболезненно достать. Мазь‑то для бортников рассчитана, чтоб жала пчелиные сами из ран вылезали. А смотри‑ка — получилось. Хорошая мазь вышла. Подай мне вон ту присыпку, теперь можно и этим обработать, — Алевтина указала на небольшую коробочку на дальней полке.
Уложили птицу на кровать, подушку под голову подкинули и одеяльцем прикрыли. «Ничего, — думает Алевтина, — я на лавке пока поночую, не впервой».
Пока суть да дело, и смеркаться стало. Надо ко сну готовиться. Ну и хорошо — утро вечера мудренее.
На утро колдунья первым делом подошла к больной — проведать о здоровье. Птица всё ещё не пришла в себя и лежала без сознания. Но лёгкий румянец появился на её щеках.
— Вот и хорошо, глядишь, скоро оклемается, — пробормотала себе Алевтина.
Стаська пришла со двора с корзинкой земляники.
— Это для птички нашей. Когда ей полегчает, думаю, что по вкусу придется.
Алевтина в ответ ласково погладила кикиморку по щеке.
— Умница, поставь рядом с печкой. А нам сегодня в деревню надо бы сходить — найти злыдня, который девку подстрелил.
Через некоторое время Алевтина уже сидела в гостях у Агафона Ложкина, деревенского старосты — седого старика с окладистой бородой. Стаську всё‑таки решила дома оставить — чтоб было кому за больной присматривать.
Староста с большим уважением усадил Алевтину за стол, а супруга его, Полина, чаю горячего колдунье налила — как раз перед приходом самовар закипел.
Полина была на много лет моложе Агафона. Как померла у него первая жена, так и посватался староста к Полинке‑молодке. А той только в радость: шутка ли — женой деревенского старосты приходиться! Кто же не согласится‑то? Сынишку ему родила, да и вторым ребёночком беременна. А от первой жены у Агафона дети постарше Полинки, поди, будут. Да кто на это смотрит…
— Не знаешь ли ты, Агафон, кто позавчера на охоту за птицей ходил? — с ходу начала колдунья.
— Странный у тебя вопрос, Алевтина. Кто же мне об этом отчитывается? Сами мужики ходят, мне не докладывают.
Алевтина достала из сумы сломанную стрелу.
— А не знакома ли тебе такая стрела?
— Перо интересное… Точно на птицу? — удивился староста. — Кто же с такими стрелами на птицу ходит? Тут на медведя будто. Нет, не встречал таких стрел, Алевтина. А что это ты дознаёшься? Неужто стрелял в тебя кто?
— Не в меня, но стрелял, — знахарка взглянула на Полину, которая в волнении теребила передник и закусила нижнюю губу. Агафон при этом выглядел абсолютно спокойным.
«Чего‑то он недоговаривает», — думала колдунья.
— Новости какие в деревне? Давно сюда не заглядывала. В последнее время всё больше как‑то ко мне люди идут.
— Да какие новости? Всё по‑старому, — степенно ответил староста.
— Как же, Агафонушка, — вмешалась супруга, — сборщик податей прибыл. Чистый зверь.
Агафон строго взглянул на жену.
— Тебя не спрашивают, голубушка. Шла бы ты лучше в огород, занялась прополкой, а то трава скоро по пояс вырастет.
— Так вчера же всё прополола, — мягко ответила Полина.
— Или, говорю, — процедил сквозь зубы старик.
Полину как ветром сдуло.
— Что же ты жену свою из дому гонишь? — Алевтина пристально посмотрела на старосту. — Или боишься, что сболтнёт чего лишнего? Молодая ведь ещё, неопытная. Верно?
— Глупости говоришь, Аля, — Агафон крутился как уж на сковородке. — Тут и болтать‑то нечего. Приехал к нам боярин‑тиун какой‑то собирать подати за предыдущие годы — ужас какой лютый! Ходит, всё считает: каждое зёрнышко в амбарах пересчитал, каждое яичко в курятниках. Ну и насчитал столько, что нам за год не расплатиться. Вот пытаемся договориться, чтоб он сумму поменьше написал, а мы уж его лично отблагодарим. Да, похоже, он мзду не берёт. Всех гонцов от себя воротит.
— Про сборщика подати знаю я, конечно. И ко мне захаживал — не лень же было три версты от деревни шагать. Да только у меня считать нечего. Походил‑походил, поразглядывал травки мои под потолком висящие — да и ушёл восвояси. И что делать будете?
— Не знаю что. Попробуем ещё раз как‑то договориться, — староста совсем закручинился.
— Ладно, до свидания, Агафон. Где этот боярин остановился? — колдунья собралась на выход.
— У Макара на постоялом дворе, где же ещё?
— Пойду к нему загляну, — Алевтина поклонилась хозяину и вышла на улицу.
А во дворе её дожидалась молодая супруга Агафона. Подбежала быстро к колдунье и шёпотом затараторила на ухо:
— Слышала я, матушка, что деревенские собирались этого приезжего боярина чуть ли не смерти придать. За строптивость его и несговорчивость. Больше ничего не знаю, матушка.
А затем — громко, так, чтоб Агафон, видимо, слышал:
— Скажи, Алевтина, будь добра, кто там у меня? — Полина ласково поглаживала свой изрядно выпирающий живот.
Колдунья приложила свою ладонь к женскому брюху, прошептала чего‑то и уверенно сказала:
— Девка.
— Ой, спасибо, матушка, обрадовала! — запричитала молодка. — Хоть помощница будет, совсем что‑то я извелась. Благодарствую от всего сердца!
— Ладно‑ладно, и тебя за информацию благодарю, — тихонько ответила Алевтина. — Вот скажи, Полина, что всем так надо заранее пол ребёночка узнать? — колдунья удивлялась, но смотрела с улыбкой.
— А как же? — бодро начала жена Агафона и замолчала. Потом лукаво посмотрела на знахарку и сказала: — Да, видимо, любопытно просто. Но теперь, ежели пинаться будет, можно смело её вредной девкой называть!
Звонко засмеялась и убежала в избу.
— Макар! — громко крикнула колдунья, подходя к высокому забору, огораживающему постоялый двор.
— Иду! — отозвался кто‑то вдалеке.
Через пару мгновений калитка отворилась, и взору знахарки предстал здоровенный мужик лет тридцати с курчавой рыжей бородой.
— Здравствуй, Макар, — Алевтина поклонилась.
— Здравствуй, матушка, — Макар наспех поклонился знахарке. — Проходи, с чем пожаловала? Гостей твоих разместить надобно?
— Нет, Макар, благодарю. У тебя тут тиун приезжий проживает, поговорить с ним хочу. Проводи, будь любезен, — Алевтина была сама учтивость.
— Так это… Пойдём. На втором этаже он. Только это… Захворал он чего‑то. Второй день, это… из комнаты не выходит, не ест ничего, — Макар вдруг начал заикаться.
Алевтина взглянула на хозяина — как ножом резанула. Поняла: ко всем непотребствам, творящимся в деревне, Макар имеет непосредственное отношение.
— А с тобой я после поговорю. Не уходи никуда. Понял? — строгость Алевтины не терпела прекословий.
— Так это… Как не понять‑то? Понял. За дверью тебя подожду. Пришли уже. Вот его комната.
— Ну, жди, — Алевтина зашла в комнату боярина.
Очень тяжёлый запах встретил колдунью в комнате. Знахарка сразу подошла к окну и растворила настежь створки. Повернулась — и обнаружила на кровати в углу дрожащего безбородого совсем молоденького мужчину. По шею он был прикрыт одеялом, при этом знобило его знатно — аж подпрыгивал. Пот градом катился по лбу и щекам.
— Ты тиун? — только и спросила колдунья. — Помнишь меня?
Боярин судорожно закивал.
— Что ж ты так себя не бережёшь? Слушай внимательно, тиун: я тебя вылечу, а ты подати в два раза меньше посчитаешь? Что ж ты ярмо непосильное на мужиков повесить решил? Договорились?
— Нет, так не положено, — дрожащим голосом заговорил сборщик.
— Ну как знаешь, — отрезала Алевтина. — Ты околеешь — князь другого пришлёт. С тем и договоримся.
Алевтина выжидающе смотрела на непонятливого тиуна.
— Ладно, как хочешь, — знахарка направилась к выходу.
— Стой! — судорожно крикнул боярин. — Хорошо, договорились.
— Вот и ладненько, правильный выбор, — знахарка улыбнулась. — Прибежит к тебе сегодня кикиморка домашняя — знаешь, как они выглядят?
Больной кивнул.
— Это радует, — продолжала колдунья. — Принесёт кикиморка травку нужную, Макар тебе её заварит. — После этих слов Алевтина резко открыла дверь — и в комнату ввалился подслушивавший под дверью хозяин заведения. — Заваришь ведь? — обратилась уже к Макару колдунья.
— Заварю, матушка, — Макар был полностью обескуражен.
— Отвар выпьешь — и всё пройдёт, — снова обратилась к тиуну Алевтина. — А дальше уж, надеюсь, слово своё сдержишь. Пойдём, Макар.
Алевтина и Макар уселись на лавке во дворе. Разговор начал хозяин постоялого двора:
— Так ты, матушка, с нами что ли? — начал с вопроса мужик.
— А когда я против вас была? — удивилась Алевтина.
— Так это… Дело‑то не простое, деликатное, — замялся хозяин.
— Рассказывай, Макар, что у вас за деликатное дело, что вы по вещим птицам из медвежьего лука стреляете?
— Знаешь всё, значит? — Макар горестно посмотрел на знахарку.
— Говори, — строго прикрикнула колдунья.
— Ну слушай, — Макар тяжело вздохнул. — Приехала к нам месяц назад гнида эта, — мужик мотнул головой в сторону окна боярина, — в каждую щель залез, только что рыбу в реке не сосчитал, и то потому, что не получилось. Выставил нам неподъёмную подать.
Мы на общем сходе (тебя там не было, матушка, одни мужики собирались) решили дать ему на лапу, чтоб он запросы поумерил. Но тот — ни в какую. Три раза гонцов к нему отправляли, предлагали столько, что ни одному тиуну раньше даже рядом не давали, а он: «Нет — и всё».
Мы уж задумались смертоубийство какое причинить, да только не знали, как поаккуратней это всё сварганить, чтоб на нас не подумали. А тут как нарочно поселился у меня на дворе старик один, колдовского виду. Прослышал он про беду нашу, ну и предложил помощь.
Напросился на общий сход, поведал нам, что неподалёку мимо нас регулярно летает птица Гамаюн. Что ежели её подстрелить, то самый важный и богатый человек в нашей округе тут же помрёт. А у нас сейчас как раз самый важный — тиун этот проклятущий.
Ну, мы для виду поспорили немного, да и согласились. Собрали для колдуна этого небольшой мешок серебра, и он нам рассказал, как птицу эту найти, заклинания разные заставил выучить: одно — чтоб в лес нужный попасть, второе — чтоб не промахнуться.
Ну вот, мы составили распорядок — кто в какой день птицу сторожить будет. Исправно по очереди с неделю ходили, птицу ждали. Ну и позавчера Иван Соболев её и подстрелил. Но, видно, обманул колдун этот: не помер тиун, заболел только.
— А где сейчас колдун этот? — спросила Алевтина.
— Так съехал, понятное дело. На второй день, как серебро получил, так и съехал. Надо же, как объегорил нас! — вздохнул Макар.
— Высокий, худой, седой, с маленькой бородкой? — колдунья вопросительно посмотрела на хозяина.
— Точно! И откуда ты всё знаешь, Алевтина? — Макар с удивлением смотрел на знахарку.
— Вот ведь дурни! — вспылила колдунья. — Это Скрол, не иначе. Самый лютый колдун из тех, что я знаю. Честно признаться, повезло нам всем, что Гамаюн жива осталась, иначе бы беды не миновать. Такую бы бурю сюда послали, что и дерева бы не осталось, не то что избы. Ох и дурни!
Плевал Скрол на ваше серебро — у него этого добра навалом. Что‑то тайное задумал, окаянный, да только что — мне достоверно не ведомо. Слыхала я, что счёты старые у него с вещей птицей. Принесла как‑то Гамаюн Скролу дурную весть, с супружницей его умершей связанную. С тех пор охотится он за птицей этой, считает, что она в смерти жены виновата. А птица‑то причём? Она же только весть сказывает.
Воспользовался он вашей глупостью. Это же надо — сами себя чуть не похоронили! Ну да что уж теперь причитать.
Завтра собери со старостой сход и скажи, что Алевтина с тиуном договорилась — без всяких смертоубийств. И чтоб я больше о таком не слыхивала! Надо же — смертоубийство задумали, да ещё и всей деревней.
— Я всё сказала. Домой пойду, сбор ещё надо приготовить для боярина вашего, — колдунья резко встала и вышла за калитку.
Алевтина вошла в дом — и ей навстречу бросилась взъерошенная Стаська.
— Матушка, девица наша выздоровела! — затараторила кикиморка. — Поблагодарила за всё, обернулась птицей и улетела.
— Вот и ладно, — облегчённо сказала колдунья.
— Яйцо нам подарила, матушка, золотое — за доброту, сказала.
На столе возле окна лежало и блестело на солнце большое золотое яйцо.
Алевтина села напротив и стала любоваться подарком.
— Да, кстати, Стаська, сбегай‑ка к Макару, отнеси вот это, — Алевтина достала с полки небольшую берестяную коробочку и протянула кикиморке. — Да поторопись, не то помрёт ненароком тиун этот.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!