Глава 2: Четверг

Четверг

7

1

Nот NataBrote
Поделиться

6:45. Будильник. Потолок. Пятно. Ванная, зеркало, бугорки. Кофе, гречневая каша, окно с берёзой. Сегодня будет пик – четверг. Самые нервные, самые злые, самые отчаявшиеся. Он убрал телефон. Пусть приходят.

В МФЦ – сюрприз. У окна № 7 стояла девушка. Вчерашняя, растерянная, со стопкой бумаг. Собранная, спокойная.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я всё принесла.

Антон кивнул, принял документы. Всё на месте.

— Через десять дней будет готово, — сказал он.

— Спасибо, – улыбнулась она. — Вы меня вчера так выручили… как будто вам не всё равно.

Антон посмотрел на неё.

— Мне было всё равно, — сказал он. — Следующий.

Девушка моргнула, улыбка сползла с её лица. Она отошла, обернулась. Антон уже смотрел в монитор. Он не солгал. Ему было всё равно. Просто иногда он делал вид, что это не так.

В перерыве в подсобку пришёл Вадим.

— Слышал, ты опять консультации налево раздаёшь, — Людмила Петровна узнает – всыплет.

— Не узнает.

 — А если узнает?

Антон пожал плечами.

— Выговор.

— А если уволят?

— Не уволят.

Вадим посмотрел долгим взглядом.

— Ты боишься, что ли? — тихо. — Что без этого места останешься?

Антон не ответил.

— Странно, — сказал Вадим. — Триста лет жил без МФЦ. А теперь боишься.

Он поставил кружку в раковину, пошёл к двери. У порога остановился.

— Ты не черт уже давно, — сказал, не оборачиваясь. — И не человек. Ты просто Антон. Работник окна № 7.

Дверь закрылась. Антон остался один в подсобке, глядя на остывший кофе. Обижаться или соглашаться?

После обеда – мужик с собакой. Точнее, собака была в нём. Антон увидел сразу. Не пьяный, не буйный. Оборотень. Не настоящий, «балованный». Укусили в молодости, не долечили.

— Паспорт восстановить, — сказал мужик. — Потерял.

Антон принял документы. Всё по регламенту.

— Через десять дней.

Мужик кивнул, забрал талон. Отошёл, вернулся.

— Слушай, — вполголоса. — Ты… это… не смотри на меня так.

— Как?

— Как будто знаешь меня.

Антон помолчал.

Мужик покосился, хмыкнул и ушёл. Антон смотрел ему вслед. Оборотень. Раньше чуяли друг друга за версту. Свои. Теперь мужик не узнал. Просто почувствовал что-то не то. Радоваться или нет?

 

В 17:30 он принял последнего посетителя.

Зал опустел. Оксана, позвякивая ключами в подсобке, уже собиралась домой. Ильдар, зевая в кулак, бездумно листал ленту телефона. Антон сложил документы, выключил компьютер. Прошелся по затихшему залу, проверил, все ли терминалы погасли, вся ли канцелярия убрана. У стойки информации стояла женщина.

Она не брала талон, не подходила к окнам. Просто замерла, смотря на табло, на котором уже сияла заставка «Отделение закрыто».

— Мы уже не работаем, — произнес Антон, его голос прозвучал глухо в пустом пространстве.

Женщина обернулась.

Ей было около тридцати. Усталое, будто выцветшее лицо, осеннее пальто, в руках — привычный пакет из «Пятёрочки». Самая обыкновенная, неприметная.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Я не за документами.

Антон ждал.

— Я просто хотела посмотреть, — ее голос дрогнул, словно от невесомого прикосновения ветра. — Где это место.

— Какое место?

— Где черти работают.

Антон не шелохнулся. Ни одна мышца на лице не дрогнула.

Женщина смотрела на него спокойно, без тени страха или вызова. Взгляд ее был чист, как осеннее небо перед грозой.

— Мне бабушка рассказывала, — прошептала она, словно делясь тайной, — Что раньше на перекрёстках стояли. Путников с пути сбивали. А теперь, говорит, они в МФЦ устроились. Документы принимают. Я не верила.

Она замолчала, будто давая словам осесть в тишине.

— А сегодня пришла посмотреть.

Антон молчал, ощущая, как внутри зарождается странное, неведомое прежде чувство.

— Вы не бойтесь, — женщина улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке была усталая мудрость. — Я никому не скажу. У меня бабка знахарка, я с детства такое чую. Вы не злой. Просто… другой.

Она медленно развернулась и пошла к выходу. На пороге обернулась, и в ее глазах мелькнул свет — то ли понимания, то ли грусти.

— Бабка говорила: черти не меняются. А вы, я смотрю, изменились.

Дверь мягко закрылась, отсекая ее слова.

Антон остался стоять в пустом зале, вглядываясь в потухшее табло. «Отделение закрыто».

Он вышел из МФЦ. Снаружи его встретил всё тот же моросящий дождь, словно проникающий под кожу. Антон раскрыл зонт, погружаясь в его призрачный купол, и направился к метро. В голове было пусто и тихо, как в зале после закрытия, освобожденном от суеты дня. Женщина. Бабка-знахарка. «Черти не меняются».

Она ошибалась.

Черти меняются. Просто медленно, неуловимо. Очень медленно. Триста лет — ничтожный срок для бессмертного, всего лишь миг, лишь начало пути. Он ещё не знает, во что именно превращается, кем становится. Может, через пятьсот лет станет понятнее.

А может, и нет.

Антон спустился в метро, встал у двери, достал телефон. На экране ожили строки закона: «Статья 421 ГК РФ. Свобода договора.

Он читал, и мысли его текли в унисон со словами, возвращая его в прошлое, когда триста лет назад у него не было выбора. Был контракт, был начальник, был процент от сделок. Никакой свободы договора, лишь слепое подчинение. Теперь есть.

Он сам выбрал это метро, эту квартиру, эту работу. Сам поступил на юрфак. Сам платит ипотеку и ест гречку по утрам, ощущая вкус этой новой, обретенной свободы.

Свобода договора.

Вагон качнуло. Антон поднял глаза от экрана. В тусклом стекле отражался мужчина в сером пальто. Волосы тёмные, лицо бледное, под глазами залегли тени. Глаза серые, обычные.

Поезд въехал в тоннель, и отражение, ставшее на мгновение реальным, исчезло, растворившись в темноте.

 

Дом погрузился в бархатную тьму. Антон, не желая нарушать её покой светом, бесшумно проследовал на кухню. Запустил чайник, устроился за столом, вглядываясь в вечернее окно. Там, за стёклами, городскую мглу пронзали качающиеся фонари, а по стеклу, словно слёзы, стекали капли моросящего дождя. Он смотрел, и мысли не касались его, скользили мимо, как тени.

Чайник, булькнув, возвестил о готовности, щелкнув выключателем. Антон не шелохнулся. В тихой кухне, окутанный невесомой темнотой, он сидел, сложив руки на столе, и наблюдал, как остывает вода, которую он так и не налил.

Антон не помнил, когда именно утратил бессмертие. Нет, он не умер. Это свойство — невозможность умереть — навсегда врезалось в клеточную память. Но бессмертие — это не только невозможность смерти. Это ещё и невозможность времени.

Раньше время для него не существовало. Он мог просидеть столетие в болоте, не заметив, мог выйти в 1750-м и вернуться в 1850-м, ощущая лишь смену фасонов — от лаптей до кроссовок. Он оставался неизменным.

Теперь время настигло его. Это случилось, когда он пришёл в МФЦ устраиваться. Взял анкету, и в графе «дата рождения» написал 1998-й, ведь 1688-й вызвал бы ненужные вопросы. И тут он осознал: у него есть возраст. Сейчас ему двадцать восемь лет. Не триста с лишним, а просто двадцать восемь. Перспективный, молодой, здоровый сотрудник. Он вписал себя в человеческую жизнь.

И время потекло. Теперь он видел, как сменяются сезоны: как золото листвы опадает с берёз, как первый снег укрывает землю, как весенние лужи сменяются летней пылью. Раньше он этого не замечал. Раньше он вообще не смотрел в окна.

Чайник окончательно остыл. Антон, наконец, поднялся, вылил воду, налил свежую и снова включил.

Конспекты аккуратной стопкой лежали на столе. Антон рассортировал их по цветам стикеров: жёлтые — ГК, зелёные — УК, синие — КоАП. На юрфаке он был добротным «хорошистом» – не выделялся, не терялся. Преподаватели не запоминали, одногруппники не замечали. Исчезать в толпе он умел лучше всего. Сегодня предстояло повторить наследственное право.

Антон открыл конспект и увидел её. Ту самую, из МФЦ. Сгорбленную, в пальто не по сезону, с прозрачным файлом в руках. Она стояла перед ним так же отчётливо, как строчки Гражданского кодекса.

«Наследование по закону имеет место, когда и поскольку оно не изменено завещанием…»

У неё не было завещания. Сын умер раньше, не успев, не подумав. Кто в сорок лет думает о завещании? Ему казалось, что мать будет вечна, переживёт его, как любая мать переживает сына. Но сын ушёл первым.

Антон отложил ручку. Он не помнил свою мать. Вернее, её не было в человеческом понимании. Болото. Сумерки. Женщина с тёмными волосами и глазами без зрачков. Она смотрела на него, крохотного, только что вылупившегося из яйца (черти выводятся из яиц, это не метафора), и произнесла: «Будешь людей пугать. Это твоя работа».

Антон тряхнул головой, отгоняя призраки прошлого, и снова уткнулся в кодекс. «Статья 1142. Наследники первой очереди…» Он читал, думая о том, что у него самого никогда не будет наследников.

В 22:15 раздался звонок. Вадим. Антон удивился: домовой никогда не звонил, только писал в мессенджер короткими фразами: «кофе остался», «принтер сдох». Голос в трубке звучал непривычно, почти человечески.

— Ты спишь?

— Нет.

— Я не отвлекаю?

— Отвлекаешь.

Вадим хмыкнул.

— Ладно, коротко. ЧП. Леший звонил, у него в области кадастровая карта слетела. Полрайона не могут землю оформить, система зависла на его участках. Я перезагружал сервера – не помогает. Думаю, он сам туда накаркал.

— И что я могу сделать?

— Ты ж черт, у тебя контакты в… ну, ты понял. Может, кто из старых знакомых в Росреестре сидит? Или в Минцифры? Вы же со всеми структурами работали.

Антон помолчал.

— Раньше работали, — сказал он. — Сейчас другие структуры. И другие знакомые.

— Совсем никак?

— Совсем.

Вадим вздохнул.

— Ладно, я понял. Просто подумал, может, у тебя остались связи. Старые, новые… Неважно.

— Нет у меня связей, — повторил Антон. — Я теперь сам по себе.

— Ага, — Вадим помолчал. — Ну, бывай.

— Бывай.

Антон положил трубку и долго смотрел на чёрный экран. Связи. Раньше у него была целая сеть: бесы, черти, мелкие бесенята – все на подхвате, готовые выполнить поручение, заключить сделку, сбить с пути. Он был винтиком в адской машине. Потом он вышел из системы. Никто не удерживал, не пытался вернуть. В аду текучка кадров всегда была высокой.

Антон ушёл, забрав с собой лишь свою шкуру – буквально, приспособленную под человеческую кожу. И память. Избавиться от неё было невозможно, как от рогов, отраставших каждую ночь, пока он не спилил их навсегда. Теперь у него не было связей. Только ипотека, учеба и работа в окне №7.

Он лёг спать в половине двенадцатого. Долго ворочался, глядя в потолок. Пятно от протечки, расплывшееся за год, теперь напоминало карту Австралии. Антон смотрел на него, думая, что никогда не был там и не хотел. Он хотел сна. Но сон не шёл.

Он встал, прошёл на кухню, налил воды. Пить не хотелось. Поставил стакан в раковину, вернулся в комнату, сел на диван. В квартире было тихо, лишь старая «Бирюса» шумела громче обычного, будто жалуясь на жизнь. Антон слушал этот шум и думал: за триста лет у него никогда не было своей вещи. Всё, чем он владел, было казенным: перекрёстки, болота, души – всё было временным. А теперь у него была ипотека. Квартира, которая станет его через двадцать лет. Холодильник, диван, кровать, стол, стул. Кружка с отбитой ручкой. Его вещи.

Он лёг на кровать, закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

2 из 4