Глава 4: Глава III Двадцать семь и одна

Глава III Двадцать семь и одна

3

0

Hот Hikker
Поделиться

Глава III Двадцать семь и одна

Одесса, Молдаванка. 8 марта 2011 года. 18:15

День рождения Марты всегда был двойным праздником. Восьмое марта — международный женский, и личный — её собственный. Рахиль Соломоновна говорила, что это знак: «Родиться в такой день — значит, быть подарком для всех женщин. Или наоборот — все женщины в этот день — подарок для тебя. Я всегда путаю». 

В этот день в квартире на Колонтаевской всегда пахло по-особенному. Не просто едой — праздником. Маринованными грибами, которые отец привозил из Краснодара каждый год в пятилитровой банке. Фаршированной рыбой — щукой или карпом, которую Рахиль Соломоновна готовила по рецепту бабушки Сары, с изюмом и кедровыми орешками. И обязательно — торт «Киевский», который Новиков покупал в кондитерской на Дерибасовской, потому что Марта, при всей своей практичности, обожала этот торт с безе и орехами. «Это — мое детство, Новиков. Не лишай меня детства».

В этом году детство пахло ещё и подгузниками.

Дмитрию Новикову — Диме, Димуле, Димчику — был год и два месяца. Он уже ходил, держась за края дивана, стульев, ноги взрослых. Говорил три слова: «мама», «папа» и «дай», причём последнее — чаще всего и с максимальной убедительностью. У него были тёмные, как у отца, глаза и упрямый подбородок матери. И смех — звонкий, заразительный, от которого даже соседка Валентина Петровна, вечно ворчавшая на шум, улыбалась.

Вечеринка была в разгаре. За столом сидели: Марта (именинница, в новом синем платье, купленном матерью — «Марточка, синий — твой цвет, это же очевидно!»), Новиков (майор, уже год как в отделе боевой подготовки, с новыми морщинками у глаз, но с тем же упрямым взглядом), Рахиль Соломоновна (в праздничном платье с брошью, доставшейся от матери), Сергей Николаевич (в своей лучшей рубашке, уже немного седой, но всё такой же прямой, как казачий клинок), и генерал-майор Марков.

Марков стал почти своим. Он приходил раз в месяц — не с визитами вежливости, а с вопросами: «Как Дима? Как служба? Не гнобят?». Приносил игрушки — не дорогие, безделушки, но со смыслом: деревянную лошадку («Казаку нужен конь»), набор солдатиков («Чтобы знал, кто его отец»), книжку с картинками про корабли («Одессит должен море любить»). Он садился на пол, играл с Димой, разговаривал с ним на равных. Дима тянул к нему ручки и лепетал: «Дядя Митя!». Марков от этого таял, как снег на одесском солнце.

Сейчас генерал сидел за столом, аккуратно отделяя кости от фаршированной щуки, и слушал Сергея Николаевича, который рассказывал про ремонт судовых двигателей на заводе. Марков кивал, задавал точные технические вопросы — оказывается, он разбирался в механике не хуже, чем в тактике. Это импонировало тестю.

Марта наблюдала за этой сценой, попивая компот (виноградный, в этот раз). Она чувствовала лёгкую усталость — Дима сегодня встал в пять утра, и весь день был на руках, — но это была приятная, семейная усталость. Мир в её двадцать девять лет казался устойчивым. Муж — на стабильной должности, сын — здоров, родители — рядом, карьера… карьера была на паузе, но она не роптала. Выйдет из декрета — разберётся. Она — Кацман. Она всегда разбиралась.

И всё же что-то было не так.

Не в мире. В ней.

Последние две недели она чувствовала странную тяжесть внизу живота. Не боль — тяжесть. Как будто там лежал тёплый, гладкий камень. Усталость накатывала волнами — в два часа дня она могла заснуть стоя, прислонившись к стенке. А запахи… запахи стали какими-то обострёнными. Запах рыбы с Привоза, который обычно не замечала, теперь заставлял держаться за нос. Запах одеколона отца — обычно нейтральный — теперь казался удушающим.

Она списывала это на стресс, на недосып, на весенний авитаминоз. Мать принесла ей банку витаминов — советских, ещё с истёкшим сроком годности, но «они же не портятся, Марточка, это ж химия!». Марта послушно глотала ярко-жёлтые драже, но лучше не становилось.

А сегодня утром, когда она чистила зубы, её внезапно стошнило.

Просто так. Ни с того ни с сего.

Она стояла, опершись о раковину, и смотрела на своё бледное отражение в зеркале. И в голове, холодной и ясной, как лезвие, щёлкнула мысль.

Нет. Не может быть.

Они были осторожны. Новиков после рождения Димы сам купил презервативы пачкой и заявил: «Одного героя пока хватит». Она согласилась. Работа, ребёнок, ипотека за эту квартиру, которую они наконец-то взяли в кредит, — хватало и без второго младенца.

Но однажды… месяц назад… была годовщина их первой встречи. Четыре года. Они выпили бутылку того самого «Шустова», что подарил Марков. Диму забрали бабушка с дедушкой на ночь. И…

««Чёрт»», —прошептала она тогда в зеркало.

И вытерла рот.

Теперь, сидя за праздничным столом, она ловила на себе взгляд матери. Рахиль Соломоновна смотрела на неё пристально, по-матерински пронзительно. Она что-то знала. Или догадывалась. Матери всегда догадываются.

— Марточка, ты что, не ешь рыбу? — спросила Рахиль Соломоновна, указывая вилкой на нетронутую порцию на тарелке дочери.

— Не хочется, мам. Может, позже.

— Она утром плохо себя чувствовала, — вступил Новиков, накладывая себе ещё грибов. — Говорила, тошнило.

Все посмотрели на Марту.

— Ужин слишком тяжёлый, наверное, — поспешно сказала она. — И торт ещё будет.

— Тошнило? — переспросила Рахиль Соломоновна. Её взгляд стал ещё острее. — С утра?

— Мама, не начинай.

— Я ничего не начинаю. Я спрашиваю.

Марков тактично отвёл глаза, сделав вид, что полностью поглощён изучением этикетки на бутылке вина. Сергей Николаевич крякнул и сказал: «Может, просто съела что-то». Но его взгляд тоже стал внимательным.

Новиков положил вилку. Посмотрел на жену. Внимательно, по-офицерски, оценивающе. Он заметил её бледность ещё утром, но списал на усталость. Теперь же, под прицелом материнского взгляда, пазл в его голове начал складываться. Странная усталость последних недель. Её раздражительность (что было для Марты нетипично). И сегодняшняя тошнота.

Его глаза медленно расширились.

— Марта, — тихо сказал он.

— Что, Новиков? — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ты…

Он не договорил. Не нужно было.

Взгляд, который они бросили друг на друга через стол, сказал всё. Это был тот же взгляд, что и два года назад, когда она показала ему тест с двумя полосками. Тот же ужас. Та же надежда. Та же бездонная, ошеломляющая любовь, смешанная с паникой.

Рахиль Соломоновна увидела этот взгляд и поняла всё без слов. Она закрыла глаза на секунду, как будто читала молитву. Потом открыла и улыбнулась — широко, по-одесски, со слезинкой в уголке глаза.

— Ну что, — сказала она. — Поздравляю, детки. С двойным праздником.

Сергей Николаевич сначала не понял. Потом понял. Его брови поползли вверх. Он посмотрел на дочь, на зятя, на жену.

— Опять? — спросил он голосом, в котором смешались гордость и ужас.

Марков налил себе вина. Поднял бокал. Его лицо было непроницаемо-генеральским, но в глазах танцевали искорки.

— За здоровье, — сказал он просто. — За здоровье семьи.

Дима, сидевший в своём высоком стульчике и размазывавший картофельное пюре по столу, вдруг громко сказал:

— Дай!

Все засмеялись. Напряжение разрядилось, как грозовой разряд в море.

Марта встала. Ей нужно было воздуха. Она вышла на балкон — маленький, узкий, заставленный ящиками с прошлогодней геранью.

Через мгновение к ней присоединился Новиков. Он молча встал рядом, обнял её за плечи. Одесса лежала перед ними — тёмная, звёздная, пронизанная огнями окон и фонарей. Где-то вдали гудел теплоход, выходящий из порта.

— Ты уверена? — тихо спросил он.

— Нет. Но все признаки… Лёша, мы же осторожничали.

— Один раз не осторожничали.

— Один раз, — она вздохнула. — И хватит.

Он притянул её ближе. Она почувствовала запах его кожи — знакомый, родной, смешанный с ароматом праздничного вина.

— Что будем делать? — спросил он.

— Что делают все нормальные люди в такой ситуации? — ответила она вопросом на вопрос. — Рожать. Воспитывать. Любить.

— Двое детей. На одну зарплату майора. И одну зарплату капитана милиции в декрете.

— Генерал Марков тебя не бросит.

— Это не его обязанность — спасать нас каждый раз.

— Он не спасает. Он инвестирует. В тебя. В будущее. Он это сам сказал.

Новиков замолчал. Он смотрел на огни города, но видел другое. Видел будущее. Две кроватки в одной комнате. Двойные расходы. Двойные бессонные ночи. Двойную ответственность.

И двойную радость.

— Если девочка, — сказал он вдруг, — назовём её Александра. Как договаривались.

Марта кивнула, прижавшись головой к его плечу.

— Александра. Шура. А если мальчик…

— Нет, — он перебил её. — Только девочка. У меня уже есть один Дмитрий. Хватит.

Она рассмеялась — тихо, счастливо.

— Прикажешь, значит?

— Прикажу. Я — майор. Ты — капитан. Должна слушаться.

— В другой жизни, Новиков. В этой — я тебя слушаюсь только когда хочу.

Он улыбнулся. Поцеловал её в висок.

— Ладно. Договорились. Рожаем девочку. Александру.

— Рожаем, — согласилась она.

Они стояли так, слушая, как из квартиры доносятся голоса, смех, звон посуды. Жизнь шла своим чередом. Неожиданным, непредсказуемым, иногда пугающим. Но своей.

— Знаешь, — сказала Марта задумчиво. — Мама говорила, что родиться восьмого марта — это знак. Может, и это — знак. Девочка, родившаяся в год, когда её маме исполнилось двадцать девять. Это же красиво.

— Красиво, — согласился Новиков. — И страшно.

— Всё красивое — страшно, — процитировала она кого-то, может, себя. — Иначе это не красиво, а просто — мило.

Она повернулась к нему. Её глаза в свете из окна были тёмными и бездонными, как ночное море.

— Я люблю тебя, Новиков. Даже когда ты идиот.

— Я люблю тебя, Кацман. Даже когда ты беременна без моего ведома.

— Твоего ведома? — она приподняла бровь. — Ты, кажется, там присутствовал.

— Присутствовал, — признал он. — И даже, кажется, участвовал.

Она ударила его по плечу. Смеясь. И он смеялся. И они стояли на холодном балконе, обнявшись, два молодых, напуганных, безумно счастливых человека, в чью жизнь снова, как весенний шторм, ворвалось чудо.

Через неделю. 15 марта 2011 года.

Тест показал две полоски. Чёткие, ясные, не оставляющие сомнений.

Марта положила его на стол перед Новиковым, когда он пришёл с работы. Рядом поставила чашку с чаем.

— Вот, — сказала она. — Официальное подтверждение.

Он посмотрел. Вздохнул. Улыбнулся.

— Ну что ж. Значит, так.

— Значит, так.

— Когда?

— Ноябрь. Конец ноября.

— Успеем подготовиться.

— Успеем.

Они пили чай. Молча. Думали об одном и том же. О том, как Дима будет старшим братом. О том, как переставить мебель в их двухкомнатной квартире. О том, как сказать Маркову.

— Он обрадуется, — сказала Марта, как будто читая его мысли.

— Он скажет: «Нормальная семья — это минимум трое детей», — ответил Новиков.

— А мы ему скажем: «Дмитрий Владимирович, хватит с нас и двоих. Мы же не казаки».

— Он казак. По духу.

— Тогда мы — одесситы. По духу. И нам двоих — в самый раз.

Они замолчали. Дима в своей комнате издал во сне какой-то звук — всхлип, смех, что-то среднее. Они прислушались. Тишина.

— Александра, — произнёс Новиков, пробуя имя. — Шура. Саша.

— Шурка, — поправила Марта. — Как бабушка. Бабушка Шура была — Шурка. Для своих.

— Шурка Новикова. Звучит?

— Звучит как девочка с Молдаванки. Которая даст сдачи.

— И слава Богу.

Он допил чай. Поставил чашку. Взял тест, ещё раз посмотрел на две полоски. Потом аккуратно завернул его в салфетку и положил в карман.

— Что ты делаешь? — удивилась Марта.

— Сохраню. На память. Как первый. Для Александры. Когда вырастет — покажу.

— И скажешь: «Вот, дочка, как ты нас напугала»?

— Скажу: «Вот, дочка, как мы тебя ждали».

Марта посмотрела на него. И в этот момент, несмотря на страх, несмотря на неуверенность в завтрашнем дне, несмотря на всё, — она поняла, что всё будет хорошо. Потому что они — вместе. Потому что они — Новиковы. Потому что они с Молдаванки, а Молдаванка учит главному: своих не бросают. Никогда.

Даже если своих — уже трое. И скоро будет четверо.

Александра Алексеевна Новикова родилась 28 ноября 2011 года в том же роддоме №2. Вес — 3 кило 200, рост — 50 сантиметров. Кричала тихо, но настойчиво. Акушерка сказала: «Эта — будет упрямая».

Генерал Марков, узнав новость, прислал огромную корзину с фруктами и игрушками — одну для Димы, другую для Саши. И записку: «Новиковы. Вы — моя надежда. Растите. Крепко».

Бутылки «Шустова» на этот раз не было. Была тихая радость в тесной квартире, где теперь пахло молоком, детским кремом и бесконечным, трудным, прекрасным счастьем.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

4 из 4