Глава 3: Глава II. Две полоски и один генерал

Глава II. Две полоски и один генерал

3

0

Hот Hikker
Поделиться

Глава II. Две полоски и один генерал

Одесса, Молдаванка. 14 марта 2009 года. 19:38

Лестница в доме постройки конца 19 века пахла варёной капустой, и свежей побелкой. Второй этаж, квартира восемь. Дверь — деревянная, обитая коричневым дерматином с ромбами, ещё советская, ещё отцовская. Замок — новый, израильский, поставленный Мартой, потому что «я — опер, Новиков, я знаю, как вскрывают старые замки, и мне от этого знания не спится».

Майор Новиков — майор! три дня как майор, двадцать шесть лет, самый молодой майор в Оперативном командовании «Юг», если не считать какого-то тыловика из Николаева, который, по слухам, был племянником кого-то из Минобороны, — Алексей Дмитриевич Новиков стоял перед этой дверью и искал ключи.

Ключи были в левом кармане бушлата. Или в правом. Или в штанах. Или — в портфеле, который он таскал из штаба ОК «Юг» каждый вечер, набитый бумагами, которые не имели права покидать здание, но покидали, потому что работы было на двоих, а он — один.

Он работал за двоих, потому что второго уволили.

И третьего — тоже.

Армию резали. Не реформировали — резали. По живому, без наркоза, тупым бюджетным скальпелем.

Президент Ющенко — тот самый, оранжевый, демократический, прозападный — ​​подписывал один указ за другим. Сокращение. Оптимизация. Реструктуризация. Красивые слова, за которыми стояло одно: офицеров — на улицу. Части — расформировать. Технику — на хранение (то есть на гниение). Казармы — продать.

Оперативное командование «Юг» — штаб в Одессе, красивое здание с колоннами, построенное при Союзе, — теряло людей каждый месяц. Кабинеты пустели. Офицеры, с которыми Новиков пил кофе утром, к вечеру уходили — с рапортами, с матом, с пустыми глазами.

Майора Новикова пока не трогали. Пока. Но он видел списки. Он был штабной офицер — он умел читать между строк. И между строк было написано: «Следующий — ты».

Боевой опыт? Ирак? Контузия? Седые виски в двадцать два? Кого это волнует. Бюджет — вот что волнует. Цифры. Штатные единицы. Фонд оплаты труда. Живой человек — это строчка в ведомости. Вычеркнул строчку — сэкономил. Просто.

Новиков нашёл ключи. В правом кармане. Всегда в правом. Он каждый раз забывал.

Вставил ключ. Повернул. Открыл.

Квартира встретила его запахом, которого не должно было быть.

Не борщ. Не жареная картошка. Не котлеты. Не кофе, который Марта пила литрами, — крепкий, чёрный, без сахара, «как моя душа», говорила она.

Тесто. Пахло тестом. Сдобным, дрожжевым, тёплым — тем самым запахом, от которого у любого человека, выросшего в нормальном доме, что-то переворачивается внутри. Запах, который говорит: здесь — хорошо. Здесь — безопасно. Здесь — дом.

Марта не пекла. Никогда. За пять лет, что он её знал, — ни разу. Она умела готовить — мать научила, бабушка Сара настояла, — но предпочитала не заморачиваться. «Я — опер, Новиков, я ловлю преступников, а не пироги». Готовила просто, быстро, функционально: мясо, каша, салат, всё.

А тут — тесто.

Он снял берцы. Поставил у двери. Повесил бушлат на крючок (третий слева, его крючок, первый — Мартин, второй — для гостей). Портфель — на пол, потом разберёт.

Прошёл по коридору — узкому, с высокими потолками и лепниной, которая местами осыпалась, — и вошёл на кухню.

Марта стояла у плиты.

На ней был фартук. Фартук. На Марте Сергеевне Новиковой, урождённой Кацман, капитане милиции, оперуполномоченном Одесского уголовного розыска, женщине, которая в прошлом месяце задержала карманника на Дерибасовской, заломив ему руку так, что он потом написал благодарственное письмо — за то, что не сломала, — на ней был фартук. Белый, в мелкий цветочек. Мамин.

Она обернулась.

У неё было лицо. Такое лицо, которое Новиков видел один раз в жизни — на перроне, в 2004-м, когда она коснулась его серебряных висков. Лицо, на котором одновременно жили радость и страх, и радость побеждала, но страх не сдавался.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — сказал он. — Ты печёшь.

— Пеку.

— Что?

— Пирог. С вишней.

— Ты не печёшь пирогов.

— Сегодня — пеку.

Он сел за стол. Маленький, круглый, покрытый клеёнкой в подсолнухах, — мамин подарок на свадьбу. На столе лежала тарелка с нарезанным хлебом, стояла солонка (деревянная, в форме бочонка, привезённая Мартиным отцом из Краснодара), и — стакан. Пустой.

И ещё один предмет.

Маленький. Белый. Пластиковый. С двумя окошками.

Тест.

Новиков посмотрел на тест. Потом — на Марту. Потом — снова на тест.

Две полоски.

Он поднял тест. Поднёс к глазам. Как будто ожидал, что вторая полоска исчезнет, что это — ошибка, артефакт, «ложноположительный результат» (он не знал, что это значит, но слышал в каком-то фильме).

Две полоски. Чёткие. Ровные. Бесспорные.

Он положил тест обратно на стол. Аккуратно. Как кладут гранату с выдернутой чекой.

— Марта, — сказал он.

— Да, Новиков, — сказала она. Голос был ровный. Слишком ровный. Оперской. Так она говорила на допросах — когда нужно было контролировать ситуацию. — Это то, что ты думаешь. Две полоски. Купила три теста — для верности. Все три — положительные. Была у врача сегодня. Подтвердил. Шесть недель.

— Шесть, — повторил он.

— Шесть.

Он прикинул в уме. Шесть недель назад — конец января. Двадцать шесть лет. Они тогда… ну, отмечали. Рахиль Соломоновна забрала вечер — ушла к подруге играть в лото. Отец — на рыбалку. Квартира была пустая. Коньяк, свечи, которые Марта зажгла «для атмосферы» и которые он уронил на ковёр, потому что...

— Это — ? — спросил он.

— Это — .

Пауза.

— Я же буду отцом, — сказал он. Не спросил. Констатировал. Как рапорт зачитывал.

— Ты будешь отцом, — подтвердила она.

И тогда он встал. И обнял её. Фартук пах мукой и вишней, и под фартуком — она, тёплая, живая, настоящая, и где-то внутри — ещё одна жизнь. Шесть недель. Точка. Зерно. Начало.

Он прижался щекой к её волосам. Каштановые, густые, пахнущие шампунем «Чистая линия» (другой она не признавала — «зачем платить больше, Новиков, я что, модель?»).

— Испугался? — спросила она ему в плечо.

— Нет.

— Врёшь.

— Вру. Немного.

— Я тоже.

Она отстранилась. Посмотрела ему в глаза. Снизу вверх — как всегда.

— Лёша. Мне — двадцать семь. Тебе — двадцать семь. Я — капитан. Ты — майор. У нас — двухкомнатная, коммуналка...

— С осыпающейся лепниной. Зарплата — на двоих — тысяча двести долларов, если считать по курсу.

— Тысяча триста. Мне повысили на пятьдесят гривен за звание.

— О, пятьдесят гривен. Это меняет всё. Новиков, нас могут уволить. Обоих. Тебя — потому что армию режут. Меня — потому что в декрет, а после декрета — «вакансия занята, извините».

— Марта.

— Что?

— Мы справимся.

— Ты это знаешь или надеешься?

Он помолчал. Честно.

— Надеюсь, — сказал он. — Но я надеялся, что выживу в Ираке. И выжил.

— Это — не аргумент.

— Это — лучший аргумент. Я выжил в засаде под Эс-Сувейрой. Я выживу с ребёнком на Молдаванке.

Она фыркнула. Это был хороший знак. Когда Марта фыркала — значит, худшее позади.

— Пирог горит, — сказал он.

— Чёрт!

Она рванулась к духовке. Пирог не горел — но был близок к этому. Она выхватила его — голыми руками, без прихватки, зашипела, бросила на разделочную доску. Пирог был золотистый, кривоватый, с вишнёвым соком, вытекшим через трещину в тесте, — красивый. Неправильно красивый. Как их жизнь.

Они сидели за столом. Ели пирог. Горячий, с кислинкой, с хрустящей корочкой. Марта пекла его впервые — по бабушкиному рецепту, который Сара Вайнштейн написала на тетрадном листке в 1972 году и который Рахиль Соломоновна хранила в книге «О вкусной и здоровой пище» между страницами 114 и 115.

— Марта, — сказал Новиков, отрезая второй кусок.

— М?

— Если мальчик... как назовём?

Она посмотрела на него. Пирог медленно остывал. За окном темнела Молдаванка — фонари, голоса, чей-то смех из соседнего двора, телевизор через стенку (соседка, Валентина Петровна, смотрела «Интер» на полной громкости — она плохо слышала и отказывалась это признавать).

— А если девочка? — спросила Марта.

— Если девочка — Александра. В честь бабушки.

— Твоей?

— Моей.

Марта кивнула. Это было правильно — бабушка Александра Новикова, калмычка, которая привезла мужа из Элисты в Одессу в шестьдесят третьем, которая работала в порту табельщицей и которая вырастила трёх сыновей одна, когда муж ушёл, — она заслуживала. Марта её застала — бабушка Шура умерла в 2006-м, в восемьдесят два. Маленькая, жилистая женщина с глазами-щёлками и руками, которые могли и обнять, и дать подзатыльник с одинаковой нежностью.

— А если мальчик? — повторил Новиков.

— Дмитрий, — сказала Марта.

Он замер.

— В честь...

— В честь твоего отца, — сказала она. — Дмитрий Николаевич. Или ты забыл, как его зовут?

— Не забыл.

— Ну вот.

Дмитрий Николаевич Новиков. Отец. Русский, уроженец Воронежа, инженер-энергетик, приехавший в Одессу по распределению в семьдесят восьмом (как и Мартин отец — из Краснодара, тоже по распределению; Одесса собирала таких — приезжих, случайных, ставших родными). Тихий, основательный человек, который говорил мало, делал много и никогда не жаловался. Умер в 2003-м — инфаркт, на работе, прямо за столом. Ему было пятьдесят три. Алексей тогда был на последнем курсе — четвёртый год, выпускные экзамены. Не успел попрощаться.

Не успел — как потом Марта не успеет с своим отцом. Одинаковые шрамы. Параллельные жизни.

— Дмитрий, — повторил Новиков. — Дмитрий Алексеевич Новиков. Звучит?

— Звучит как имя порядочного человека, — сказала Марта. — Осталось его таким вырастить.

— Вырастим.

— Если тебя не уволят.

Тишина.

Пирог остывал.

Три недели спустя. 4 апреля 2009 года.

Списки пришли в понедельник.

Новиков увидел их на столе начальника штаба — полковника Зинченко, немолодого мужика с усами и хроническим гастритом, который пил «Боржоми» вместо водки и матерился шёпотом. Зинченко не прятал списки — зачем? Все знали. Все ждали.

«Перечень офицерских должностей, подлежащих сокращению в рамках реформирования Вооружённых Сил Украины (II этап)».

Страница четвёртая. Раздел «Оперативное командование «Юг».

Строчка сорок седьмая.

«Майор Новиков А.Д. — помощник начальника оперативного отдела — должность подлежит сокращению с 01.07.2009».

Июль. Через три месяца. Как раз когда Марта будет на пятом.

Зинченко смотрел на него поверх очков. Ничего не говорил. Молчал. Молчание полковника — это приговор, который он не хочет озвучивать.

— Олег Степанович, — сказал Новиков. Голос — ровный. Иракский. Тот, которым он командовал в засаде, когда вокруг рвалось и горело. — Есть варианты?

Зинченко снял очки. Протёр платком. Надел обратно.

— Я написал рапорт командующему, — сказал он. — Марков пока не ответил.

Марков. Генерал-майор Дмитрий Владимирович Марков. Командующий. Человек, которого Новиков видел трижды в жизни — на совещаниях, где он сидел в последнем ряду, а генерал — в первом. Расстояние — двадцать метров и три звания.

— Понял, — сказал Новиков. — Разрешите идти?

— Алексей, — Зинченко впервые назвал его по имени. — Я сделаю, что могу.

— Я знаю, Олег Степанович.

Он вышел из кабинета. Закрыл дверь. Постоял в коридоре — пустом, гулком, с портретами министров обороны на стенах (четыре портрета за пять лет — менялись чаще, чем обои).

Потом — пошёл работать. Потому что пока он майор — он работает. Пока — майор.

Домой он не звонил.

Марта узнала на следующий день. Не от него. От жены капитана Щербака — такого же «сокращённого», — которая позвонила и, всхлипывая, рассказала, что «всех увольняют, Марта, всех, и твоего тоже, я видела списки, Щербак пришёл домой белый как стена».

Марта выслушала. Положила трубку. Налила себе воды — не кофе, кофе ей теперь нельзя, врач сказал, а она послушала, впервые в жизни послушала врача, потому что теперь — не одна.

Выпила воду. Посмотрела в окно. Молдаванка — крыши, антенны, голуби, бельё на верёвках. Нормальный мир. Живой.

Когда Новиков пришёл домой в тот вечер, она сидела за столом. Ужин стоял на плите — гречка с котлетами, просто, быстро, функционально. Она смотрела на него.

— Я знаю, — сказала она.

Он не спросил «что». Снял бушлат. Сел напротив.

— Когда? — спросила она.

— Июль.

— Что будешь делать?

— Искать.

— Что — искать?

— Варианты. Перевод. Другую должность. Что угодно.

— А если не найдёшь?

— Найду.

— Новиков.

— Кацман.

— Мне рожать через семь месяцев. Скажи мне правду.

Он посмотрел ей в глаза. Тёмные, калмыцкие, глубокие.

— Правда — я не знаю. Армию режут. Должностей нет. Мой боевой опыт никого не волнует. Я — строчка в ведомости. Но я не сдамся. Не умею.

— Это я знаю.

— Ну вот.

Она встала. Положила ему гречку. Котлету. Хлеб. Налила компот — вишнёвый, сваренный матерью, принесённый в трёхлитровой банке с запиской: «Мартуся, витамины! Целую. Мама».

— Ешь, — сказала она. — Утром — думай. Вечером — ешь.

Он ел. Она сидела напротив и смотрела, как он ест. Девять недель. Внутри неё — девять недель жизни. Точка, которая уже стала запятой. Которая станет предложением. Которая станет — человеком.

Дмитрий.

Или Александра.

Или — кто угодно. Главное — чтобы мир, в который он придёт, не был таким хрупким.

Три недели спустя. 25 апреля 2009 года. Суббота.

Звонок в дверь раздался в десять утра.

Субботнее утро на Молдаванке — это отдельный жанр. Это крики торговок с Привоза, которые разносятся на три квартала. Это запах жареных бычков из окна первого этажа (Семён Аркадьевич, пенсионер, жарил каждую субботу, угощал весь подъезд, отказаться — обидеть). Это дети во дворе, мяч об стенку, голуби на карнизе, кот Барсик с третьего этажа, который выходит на прогулку ровно в девять тридцать и возвращается ровно в одиннадцать. Ритуал. Порядок. Жизнь.

Новиков был дома. В джинсах, в майке, небритый. Чинил кран на кухне — тёк вторую неделю, а сантехника вызывать он отказывался принципиально: «Я — боевой офицер, Марта, я разбирал бронетранспортёр в полевых условиях, я починю кран». Кран — не соглашался.

Марта лежала на диване в гостиной, с книгой. «Анна Каренина». Перечитывала третий раз. Говорила: «Каждый раз надеюсь, что она не бросится. Каждый раз — бросается». Токсикоз отпустил неделю назад, и мир снова стал пригодным для жизни.

Звонок.

Новиков вытер руки тряпкой. Пошёл открывать.

За дверью стоял генерал-майор.

Дмитрий Владимирович Марков — пятьдесят лет, среднего роста, коренастый, с широким лицом и короткой стрижкой, тронутой сединой. На нём был гражданский пиджак — серый, хороший, но не новый, — тёмные брюки и ботинки, начищенные так, что в них можно было бриться. Армейская привычка, от которой он не мог (и не хотел) избавиться.

Под мышкой он держал бутылку. Коньяк. «Шустов». Одесский. Настоящий.

За тридцать лет службы Марков научился многому: стрелять, командовать, интриговать, выживать в бюрократической мясорубке, которой являлась украинская армия. Но одну вещь он умел лучше всего — приходить лично. Не звонить. Не писать. Не передавать через адъютантов. Приходить. Смотреть в глаза. Говорить.

Он считал, что генерал, который прячется за бумагой, — не генерал, а чиновник в погонах. А чиновников он ненавидел с тем жаром, который даёт только тридцать лет наблюдения за тем, как они губят страну.

— Майор Новиков? — спросил он.

Новиков стоял в дверях — в джинсах, в майке, с гаечным ключом в руке и каплей воды на подбородке. Перед ним — генерал-майор, командующий округом, до которого он — три звания и двадцать метров.

Три звания только что сократились до нуля. Двадцать метров — до одного.

— Так точно, товарищ генерал-майор, — сказал Новиков. Рефлекс. Тело вытянулось само — даже в джинсах и майке, даже с гаечным ключом. Позвоночник помнил.

— Вольно, майор, — сказал Марков. И чуть улыбнулся. — Я не с проверкой. Можно войти?

— Так точно. То есть — конечно. Пожалуйста.

Он посторонился. Марков вошёл. Снял ботинки у двери — сам, без напоминания. Это Новиков запомнил. Генерал, который снимает ботинки у двери — потому что уважает чужой дом. Это — человек.

В коридоре появилась Марта. В домашнем платье, с книгой в руке, с выражением лица человека, который готов к любому повороту событий, потому что жизнь научила.

— Капитан Новикова? — спросил Марков.

— Капитан милиции Новикова, — поправила она. — Другое ведомство. Кофе? Чай? У нас — компот.

— Компот, — сказал генерал. — Если вишнёвый.

— Вишнёвый.

— Тогда — с удовольствием.

Они сидели на кухне. Втроём. Кран капал — Новиков так и не починил. Капля. Капля. Капля. Как метроном.

Марков пил компот из гранёного стакана — других в доме не водилось. Пил медленно, со вкусом. Как человек, который знает цену простым вещам, потому что большую часть жизни обходился без них.

— Хороший компот, — сказал он.

— Мама варила, — ответила Марта.

— Передайте маме — отличный. У меня мать так же варила. В Херсоне. На Днепре. Вишня — прямо с дерева, сахар — на глаз, кипятить — до цвета. Этого цвета.

Он поставил стакан.

Посмотрел на Новикова.

— Зинченко мне всё рассказал, — сказал он. — Рапорт читал. Характеристику — тоже. Личное дело — изучил. Ирак — знаю. Засада под Эс-Сувейрой — знаю. Шестнадцать часов — знаю.

Пауза. Кран капал.

— Ты — хороший офицер, Алексей. Таких увольнять — преступление. Но тебе это не поможет, потому что преступления у нас совершают каждый день, и никому за них ничего не бывает.

— Я понимаю, товарищ генерал-майор.

— Дмитрий Владимирович, — поправил Марков. — Мы — на кухне. Не в штабе.

— Я понимаю, Дмитрий Владимирович.

— Поэтому я пришёл лично. Чтобы сказать лично.

Марта сжала руки под столом. Новиков не видел — но почувствовал. Воздух стал плотнее.

Марков достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. Развернул. Положил на стол. Разгладил ладонью — тяжёлой, широкой, ладонью человека, который начинал с гаубиц и дошёл до генеральских погон.

— Приказ командующего Оперативного командования «Юг» от двадцать третьего апреля две тысячи девятого года, — зачитал он. Голос — командный, привычный, но с теплом, которое пряталось глубоко, как кирпич в фундаменте. — «Майора Новикова Алексея Дмитриевича — перевести на должность старшего офицера отдела боевой подготовки. Должность — штатная. Сокращению не подлежит».

Тишина.

Кран перестал капать. Как будто понял, что сейчас — не время.

— Не подлежит? — переспросила Марта.

— Не подлежит, — подтвердил Марков. — Отдел боевой подготовки — единственный, который я отстоял. Мне нужны люди, которые были в бою, чтобы учить тех, кто пойдёт в бой. А они пойдут. Может, не завтра. Может, не через год. Но пойдут. Я — чувствую. Тридцать лет в армии — и начинаешь чувствовать, когда пахнет грозой.

Он посмотрел на Марту. На её живот — пока плоский, пока незаметный, но он знал. Зинченко рассказал. Зинченко рассказывал Маркову всё — потому что доверял. Потому что Марков — заслужил.

— Когда? — спросил генерал.

— Декабрь, — ответила Марта. — Конец декабря. Может, январь.

— Мальчик? Девочка?

— Рано говорить, — сказала Марта.

— Если мальчик — как назовёте?

Пауза.

Новиков и Марта переглянулись. Быстро, как переглядываются люди, которые знают друг друга так хорошо, что слова — лишние. Один взгляд — и всё сказано.

— Дмитрий, — сказал Новиков. — В честь отца.

Марков моргнул. Один раз. Медленно. Как будто что-то попало в глаз. Генералы не плачут — особенно на чужих кухнях, — но иногда что-то попадает в глаз.

— Хорошее имя, — сказал он. — Надёжное.

— Дмитрий Алексеевич Новиков, — произнесла Марта полностью. — Звучит?

— Звучит как офицер, — сказал Марков. И добавил, тише: — Или как учитель. Или как врач. Или как кто угодно — лишь бы порядочный.

Он встал. Взял бутылку «Шустова». Поставил на стол.

— Это — вам. Не сейчас, — он кивнул на Марту. — После. Когда родится. Откроете — и выпьете за Дмитрия. За обоих.

Новиков встал тоже. Протянул руку.

Марков пожал. Крепко, коротко, по-военному. Рука генерала была сухая и тёплая.

— Спасибо, Дмитрий Владимирович, — сказал Новиков.

— Не за что. Я не для тебя это сделал. Я — для армии. Ты ей нужен. Ты ещё не знаешь, насколько.

Он повернулся к Марте.

— Капитан Новикова.

— Капитан милиции Новикова, — поправила она снова.

Марков усмехнулся. Впервые за весь визит — открыто, по-человечески, без генеральской маски.

— Рожайте спокойно. Финансовых проблем — не будет. Должность мужа — стабильная. Оклад — повыше прежнего. Не хоромы, но — жить можно. Компот — замечательный. Маме — мой поклон.

Он обулся в коридоре. Завязал шнурки — сам, аккуратно, двойным узлом. Военная привычка. Кивнул. И ушёл.

Дверь закрылась.

Они стояли в коридоре. Вдвоём. Приказ лежал на кухонном столе, придавленный бутылкой «Шустова». Кран снова начал капать.

— Новиков, — сказала Марта.

— Да?

— Почини уже этот кран.

— Сейчас?

— Сейчас. У нас — ребёнок будет. Нельзя растить ребёнка под звук капающего крана. Это — нервирует.

— Тебя нервирует?

— Меня — нет. Ребёнка — возможно.

— Ему шесть недель. Он ещё не слышит.

— Девять. Уже девять. И он всё слышит. Мама говорит — с первого дня.

Он взял гаечный ключ. Пошёл на кухню. Марта — за ним. Села на стул. Открыла «Анну Каренину» на заложенной странице.

Он полез под раковину.

— Лёш, — сказала она, не отрываясь от книги.

— М?

— Дмитрий Владимирович. Хороший человек.

— Хороший, — глухо ответил он из-под раковины.

— Ты знаешь, что мы назвали ребёнка в честь двоих?

Он высунулся. Посмотрел на неё.

— В честь отца, — сказал он.

— И в честь человека, который только что спас нашу семью, — сказала Марта. — Тоже Дмитрий. Совпадение?

— Совпадение.

— Я не верю в совпадения.

— Ты — опер. Вы ни во что не верите.

— Мы верим в факты. Факт: генерал пришёл к майору домой. Снял ботинки. Выпил компот. Спас карьеру. Принёс коньяк. Факт: его зовут так же, как нашего сына.

Пауза.

— Это — не совпадение, — сказала она. — Это — знак.

— Какой?

— Что мы — правильно живём.

Он нырнул обратно под раковину. Что-то лязгнуло. Что-то скрипнуло. Кран издал звук, похожий на вздох, — и замолчал.

Тишина.

— Починил? — спросила Марта.

— Починил.

— Боевой офицер.

— Боевой.

Она перевернула страницу. Анна Каренина шла к своему поезду. Как всегда.

За окном — Молдаванка. Суббота. Апрель. Вишни ещё не цвели, но вот-вот — через неделю, через две — зацветут. Белым. Как снег. Как седина на висках двадцатишестилетнего майора, который лежал под раковиной в старом царском доме на Колонтаевской и улыбался.

Потому что будет мальчик.

Потому что — Дмитрий.

Потому что — будет.

Дмитрий Алексеевич Новиков родился 3 января 2010 года в Одесском городском родильном доме № 2, вес — 3 кило 700, рост — 52 сантиметра. Кричал так, что медсестра сказала: «Это — точно с Молдаванки».

Бутылку «Шустова» открыли в тот же вечер. Пили втроём: Новиков, тесть Сергей Николаевич и сосед Семён Аркадьевич, который принёс жареных бычков.

Марта не пила — кормила. Но пригубила. Один глоток. За Дмитрия.

За обоих.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

3 из 4