Глава 1: Новая глава

Новая глава

0

0

Vот Varvar_x
Поделиться

Линии ЛЭП над полем, припорошенным тонким слоем снега, привычно потрескивали, но слышались новые нотки в их пении. Тревожные пульсирующие сигналы. Да нет, Егору показалось. Он шёл домой из школы, с удовольствием разбивая ногами хрупкие стекляшки льда, образовавшиеся в углублениях затверделой земли. Монохромный мир раскрасил ранний закат. Егор остановился, поражённый чётким силуэтом вышки ЛЭП с раскинутыми в стороны руками. На фоне алого неба графичными линиями выделялись провода, будто нитки в руках великана, протянутые к невидимым марионеткам. Услышав странный звук, Егор обернулся и увидел, что в зарослях кустарника что-то чернело. Силуэт сбоку напоминал крыло самолёта. Судя по геометричности линий, предмет не был живым, но его поверхность вальяжным блеском напоминала кожу пиявки и слегка подрагивала, будто дышала. Странное существо, оставаясь неподвижным, казалось, перетекало и неприятно отсвечивало затаёнными в глубине искорками. Оно было похоже на небольшой самолёт, но на месте второго крыла оставался лишь странный оплавленный обрубок. Тошнотворное отвращение неожиданно сменилось желанием помочь. Оно ранено, оно просит о помощи.

Через час Егор вместе с другом вернулся на место с тачкой, тайком взятой из гаража старшего брата. Птица — друзья так назвали странный предмет (может быть, ему больше подходило «самолёт», но это слово было слишком неодушевлённым), — оказалась свинцово тяжёлой, и им пришлось попыхтеть, чтобы водрузить её на тачку. Они положили её в углу гаража, который пустовал после ухода старшего брата Егора в армию. Существо будто уменьшилось, излучая скромность и даже стыдливость.

На следующий день после уроков Егор и Вовчик договорились встретиться прямо на месте. В тёмном сыром гараже воздух словно сгустился. Пахло чем-то странным, химическим и сладким одновременно. Птица лежала в углу увереннее. Хотя, наверное, это отбрасываемая тень увеличила её силуэт, подумал Егор. Пока нет Вовчика, Егор решил взяться за домашнее задание для художки. Он достал из рюкзака бумагу и пенал. Сидя за строительным верстаком, почти механически стал намечать линии. Егор погрузился в процесс и вздрогнул всем телом, когда раздался резкий звук. За его спиной стоял Вовчик.

— Ого! Что это ты нарисовал? Портрет киллера? — Вовчик наклонился, разглядывая рисунок.

Егор и сам с удивлением разглядывал свою работу. Нарисованная голова была наполнена глянцевыми сотами, шестерёнками и переплетёнными проводами, похожими на клубок змей. В тишине что-то зашелестело, и мальчики одновременно развернулись. Ткань, которой они вчера прикрыли птицу, мягко соскользнула на пол.

— У твоего киллера глаз, как у этой штуковины, посмотри! — Вовчик ткнул пальцем в рисунок.

Дети подошли к птице. Действительно, сбоку образовалось что-то похожее на глаз — выемка, завихрением спирали уходящая вглубь. А на месте отсутствующего крыла появился небольшой отросток. Оплавленный край вызвал дрожь отвращения у Егора, но когда он нерешительно прикоснулся к птице, то странная поверхность, ещё вчера пугающая, сейчас вызвала потаённое чувство, змейкой расправляющееся в районе груди.

— Слышь, Егор… — Вовчик попятился, его голос сорвался на испуганный сип. — Оно… оно шевелится. Мне не кажется. Давай её обратно выкинем, а? На свалку. Ну её на фиг.

— Нельзя, — Егор смотрел на друга чуть исподлобья, его светлые брови были решительно нахмурены. — Она ранена. Мы обещали помочь!

— Кому обещали? — Вовчик завертел головой, испуганно оглядывая сырые углы гаража. — Она же молчит! Егор, у меня руки чешутся, когда я рядом стою. И пахнет… пахнет как от бабки, когда её из больницы привезли. Пошли отсюда, а?

Но Вовчик так и остался стоять, а потом сел на пол рядом с Егором, и уже минут через пять никто не заговаривал о бегстве.

На следующий день в художественной школе Егор наметил великана, напоминающего вышку ЛЭП. В руках великана были длинные нити, раскинутые во все стороны, они пронзали одинокие, разрозненные домики людей.

— Егор, это… очень сильная работа, — тихо сказала учительница, но её улыбка вышла растерянной. — Но почему здесь так темно? И почему эти люди в домах… они словно заперты?

Егор всё так же пожимал плечами, не находя что ответить.

Каждый день друзья приходили в гараж. Однажды Егор поранился об острый край листа кровельного железа, сваленного в углу. Кровь полилась тонкой струйкой, и мальчик заворожённо глядел на красный ручеёк. Кровь капнула на птицу. На следующий день крыло сделало мощный рывок в росте. Птица планомерно, неумолимо восстанавливалась, и теперь они поочерёдно кормили её каплями своей крови, расковыривая всё новые ранки. В школе на уроках стало трудно концентрироваться, будто морок липкого тумана создал вокруг Егора капсулу, в которую не мог пробиться никто из окружающих. Настоящая жизнь существовала только там, в сыром полумраке пустующего гаража, где в углу росла и наливалась силой их чёрная Птица.

Теперь, когда Егор прикасался к её глянцевой поверхности, внутри считывался едва заметный, ритмичный гул, похожий на биение сердца. Оплавленный край обрубка постепенно затягивался новыми угольно-чёрными глянцевыми сотами, которые жадно впитывали каждую каплю их крови. Егору казалось, что оно знает его мысли. Птица больше не просила о помощи, она диктовала свои условия, и её воля тяжёлым эфиром заполняла всё его существо.

Разглядывая новые работы Егора, учительница тревожилась всё больше. На последнем рисунке Егор изобразил летящего с обрыва человечка с раскинутыми в стороны руками. В нижней части картины море было залито алым цветом. Ника Дмитриевна уже не раз звонила родителям Егора. Но каждый раз её робкий лепет разбивался о стальную уверенность женского голоса в трубке. Мать Егора уже не стеснялась припускать ироничные нотки.

Было восемь вечера, и, измотанная после трудного дня, Ника Дмитриевна решилась лично встретиться с родителями. Сперва она пришла домой к Егору, но застала дома только его старшую сестру. Изучая свои ногти и не глядя в глаза Нике Дмитриевне, та невнятно сказала, что Егор в гараже брата. Неохотно объяснив, как туда дойти, и с видимым облегчением захлопнула дверь. И теперь Ника Дмитриевна шла по раскисшей колее вдоль длинного ряда гаражей, проклиная свои старые полусапожки, которые безбожно пропускали ноябрьскую сырость.

Голова раскалывалась. Ей бы домой, к горячему супу, но перед глазами стоял жуткий рисунок Егора. «Просто так захотелось», — вспомнила она его глухой ответ. Ну уж нет. Дети из хороших семей просто так не рисуют такое. Тут или тихий домашний ад, или что-то похуже, о чём лучше не думать. Все эти откровения выросших взрослых, рассказывающих об ужасах детства, вставали перед ней чередой искажённых болью лиц. Но главное, она по личному опыту знала, как может один-единственный день, один взрослый, лицо которого ей не забыть, покрыть мазутом безысходности череду грядущих дней.

В гараже чёрная глянцевая Птица уже занимала почти всё пространство, её тень уходила под самый потолок, а в тёмных прорезях, похожих на жабры, смутно и трепетно загорался голубоватый неоновый огонёк. Мерная вибрация оживляла пространство. Жестяная банка с саморезами исходила равномерным дребезжанием. Егор стоял на коленях у крыла, сжимая воспалённую рану на руке. Голова была пустой и лёгкой, ведь всё, что имело значение, было тут, рядом. Осталось совсем чуть-чуть. Он так устал. Сегодня наконец-то он полетит. Сегодня всё закончится. А главное, всё было не зря, всё ради большой цели, ради великого дела.

Пытаясь впоследствии вспомнить хронологию событий, Ника Дмитриевна так и не смогла восстановить картину. Полумрак, странный запах и мерное гудение. Егор, его рука, капающая кровь и бледное, белое лицо. Он визжал, когда она его схватила, брыкался и пытался её ударить. Вроде бы кричал, что она убила его птицу. Но Ника не слушала, сорвав свой белый шарф, она с силой перетягивала руку выше раны, откуда толчками лилась алая кровь. Она прижимала его к себе изо всех сил. А потом он резко обмяк в её объятиях, такой маленький, и мягкие волосы на детской голове пахли беззащитностью. Когда приехала скорая, он плакал уже тихо, но не дал медикам разлучить его с Никой Дмитриевной. Она так и ехала вместе с ним в трясущемся кузове скорой, а Егор крепко держал её ладонь, сжимая обеими руками.

— Я не успел, — прошептал Егор.

Ника Дмитриевна не расслышала и наклонилась ниже, к самому его лицу.

— Что, Егор? Что не успел?

— Она бы выросла, — сказал он, глядя куда-то в потолок скорой. — И всё было бы по-другому. Все бы сразу поняли, кто главный.

— Кто главный, Егор?

— Она. Она сильнее всех. А сильнее всех — значит, мир. Так же бывает, да?

— Нет, — сказала Ника Дмитриевна. — Не бывает. Мир — он не про то, кто сильнее. Мир бывает только у всех сразу. Иначе это не мир, а…

Она не договорила.

— Я должен был умереть, — сказал вдруг Егор, очень просто, будто сообщал домашнее задание. — Ей бы тогда хватило. Она бы выросла, и все бы испугались. И брат бы вернулся.

Ника Дмитриевна замерла. Взревела сирена, видимо, скорая пошла на обгон.

— А ещё мне страшно, — добавил он уже совсем шёпотом. — Я так скучаю по брату. Он перестал звонить.

Он не договорил.

Ника Дмитриевна ничего не сказала. Только прижала его крепче. В горле стоял комок, а вся череда слов была картонной — слова были не те.

— Егор, — сказала она наконец. — Помнишь, весной ты нарисовал дом? Маленький, а в нём окошко горит. Ты ещё сказал, что это для тех, кто возвращается поздно и ищет, где свет.

Он не ответил, но его пальцы дрогнули.

— Ты тогда рисовал не про силу, — тихо сказала она. — Ты рисовал про то, чтобы нам всем было куда вернуться. Егор, я тебя не отдам. Никому.

Он не ответил. Кажется, он уже спал. А за окном проносились многоэтажки, сверкая мозаикой светящихся окон.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1