Глава 2: *

*

2

0

Fот FRJones
Поделиться

                Я встретила Прекрасную Изабеллу на третий день после эксперимента. Ну да, я работала в том самом центре и в той самой лаборатории, и что? К тому времени распад бозона Хиггса, он же «частица бога», наблюдался не раз, да ещё в разных формах. Как сказал позднее наш завлаб, «кто ж знал?». К тому, что случилось, привыкнуть невозможно, но на третий день хотя бы перестала постоянно кружиться голова. Во всяком случае, у меня. Я из тех счастливчиков, что пережили величайшее открытие практически безболезненно и без последствий. Где вы были в тот момент, когда грандиозный эксперимент увенчался сокрушительным финалом? Я тогда стояла перед стеллажом, забитым редкими книгами – научная фантастика и редкие исследования вперемешку. Доктор Яо, мой научный руководитель, сделала мне сюрприз: пригласила посмотреть свою коллекцию книг. Я была в полном восторге, не знала, на что смотреть в первую очередь. Доктор Яо ждала, пока я приду в себя и перестану беспорядочно хвататься за всё подряд, потом сказала: «а как тебе это?» и вложила мне в руки маленький тяжёлый томик. Простую картонную обложку украшало тиснение – какой-то орнамент, окружавший буквы: «Время. История открытий». Это был редчайший экземпляр труда Уайта – книга,  которую мы все считали легендарной. «Возьми. Тебе будет интересно», - улыбнулась доктор Яо. Улыбку я слышала в её голосе, потому что не могла заставить себя отвести взгляд от обложки. И вот тут случилось то, что случилось.

            Никто не может внятно рассказать, что происходило с ним в момент распада этого проклятого бозона. Я вдруг увидела язычки пламени на обложке книги, которую держала в руках. Язычки были ненастоящие даже на вид – какие-то мультяшные, плоские, бледно-жёлтые с оранжевыми сердцевинками, но они трепетали, как трепетало бы настоящее пламя. Потом раздался гул, но не снаружи, а как бы изнутри моей головы. Одновременно с этим из внешнего мира исчезли все звуки. Мультяшное пламя и оранжевые искры плясали и прыгали уже повсюду. Мебель и стены дрожали, как при землетрясении, книжный шкаф ходил ходуном, но ни одна книга не выпала наружу. Я застыла на месте – честно сказать, от испуга просто не успела хоть как-нибудь отреагировать. Пол оставался странно неподвижен. Доктор Яо приподняло в воздух и швырнуло спиной вперёд  через всю комнату, прямо на антикварное бюро. Первый звук, который я услышала в меняющемся мире – в полнейшем беззвучии поверх нарастающего гудения внутри головы – это влажный треск ломающихся костей. Огоньки поплыли медленнее, я встретилась взглядом с доктором Яо – это было как раз в тот миг, когда её любимый столик из красного бука превращал её позвоночник и рёбра в костяной кисель – и вроде бы рванулась к ней, но обнаружила, что стою, как и прежде, у стеллажа, и никакого Уайта у меня в руках нет.  Доктора Яо в библиотеке тоже не было. Гул в голове пропал, а вместо него отчётливо, как по радио при хорошем приёме, звучала детская песенка: «Лондонский мост падает, падает, падает…  Лондонский мост падает, моя прекрасная леди».

            Я знаю, вы меня поймёте.  Вы пережили этот день, если вы это читаете. Не всем повезло. Надо сказать, катастрофа такого масштаба унесла сравнительно немного жизней, и в основном это всё-таки были те, кто исчез и был найден позже – в пустыне или в лесу, или в горах, уже мёртвым. Один парень, я слышала, читал студентам лекцию по химии и неожиданно очутился где-то на Бали, в бассейне с крокодилами. Его даже успели спасти. Доктор Яо позвонила мне (ну, то есть себе домой) через десять минут после того, как очнулась в своей прежней квартире, в Бостоне. Там был установлен стационарный телефон. Мобильная-то связь после этого не заработала, как вы знаете, по сию пору. Как вам жизнь без смартфонов и Интернета, а? Я тогда просто повесила трубку. Наверное, нужно было поддержать бедолагу, но я хорошо помнила отвратительный звук, с которым её позвоночник встретился с углами ящиков бюро. Вряд ли я когда-нибудь его забуду. А когда человек, погибший у тебя на глазах, исчезает и через несколько минут звонит по телефону – это кого угодно выведет из равновесия, да? Тогда я пыталась убедить себя, что это было просто какое-то странное землетрясение, штука ужасная, но всё же случается, и что у меня от страха было нечто вроде видения или фантазии наяву. Но я знала, что это не землетрясение и не фантазия. Мы все знали.  

            Дома оказалось, что в моей квартире появилась четвёртая комната, а в ней давно, уже много лет, живут мои родители со своими кошками. Никакого дискомфорта мне это известие не доставило. Мы знаем, что верны оба варианта: в первом мы втроём поселились здесь ещё в те времена, когда я ходила в школу, во втором – я переехала в эту квартиру, когда поступила в университет. Первые три года мы снимали её вдвоём с Мэй, потом Мэй вышла замуж и съехала, отказавшись от диплома и научной карьеры. Ну и правильно. Все мои знания, эти годы на кафедре, степень, которую я уже никогда не получу – всё было зря. Оказывается, я ничего не знаю о том, как устроен мир. Я думала, буду работать с коллайдером, а в результате БАК поработал со мной. Кстати, кто сказал, что тау-распад удался? Теперь никто не может быть уверен в произошедшем. Теперь объяснение этому выглядит просто, как в детском саду: машинка сломала один из законов мироздания, и мироздание оскорбилось. Грани стеклянной головоломки сдвинулись, и оп! – всё пошло наперекосяк. Два, у некоторых и три варианта собственной жизни – это теперь нормально. Один из них всегда кажется более достоверным, более значимым, но и другие тоже тут как тут. Например, я в выпускном классе научилась танцевать вальс и получила корону на школьном балу. Я умею танцевать вальс! Я и не знала… до недавних пор. Знаете, на что это похоже больше всего? На сон, в котором абсурдные, невозможные вещи воспринимаешь как само собой разумеющееся.

            Вечером позвонила Мэй. «Не могу найти Чили», - всхлипывала она в трубку. Я хотела было сказать ей, что уже то, что она потеряла не мужа, а визгливого той-терьера – большая удача, но сдержалась. Мне хорошо говорить, наши кошки-то все на месте. И я не слышала, чтобы хоть где-нибудь в мире потерялась или пострадала хоть одна кошка. Наши ведут себя как всегда – вся эта возня их не касается. Думаю, когда мир поехал своими гранями, кошкам не составило труда просочиться куда нужно, как они просачиваются в приоткрытую дверь. Собаки пережили катастрофу гораздо хуже. Очень многие исчезли бесследно. Мэй не теряет надежды отыскать своего глупого пса. В общем-то, шанс есть. Возможно, Чили выпадет из кухонного шкафа или окажется на каминной полке, целый и невредимый. Всё ещё может произойти, всё, что угодно. Последствия произошедшего изучены мало (читайте – никак не изучены. Теперь это невозможно), и предвидеть, что будет завтра, увы, не выйдет.

            Игрушки стали оживать почти сразу. Не все: почему-то только те, что перенесли серьёзную поломку. Я своими глазами видела деревянного солдатика, ковыляющего по столешнице,  упорно переставляющего негнущиеся ноги. Левая у него новая, нераскрашенная. Мужчина, которому принадлежит солдатик, услышал на чердаке какой-то стук и пошёл поглядеть, что там такое. Могу себе представить, как из пыли и полумрака ему под ноги выкатился этот одноногий воин! «Оживший» - это, конечно, большая натяжка. Но он марширует – туда-сюда, туда-сюда, девять шагов, разворот,  девять шагов, разворот. И не останавливается ни на минуту. Интересно, спятит его хозяин или нет.

            Про людей – мёртвых людей – почти сразу пошли какие-то слухи. Где-то кто-то видел кого-то, кто знает кого-то, кто видел что-то. Я бы даже внимания не обращала на эти сплетни, если бы не Изабелла.

            Я увидела её за решёткой водостока. Уже стемнело, горели фонари. Ветра не было, но по асфальту перекатывались дорожки пыли – такие тоненькие  пылевые полоски. Я возвращалась домой. На полпути остановилась подтянуть потуже шнурки у ботинок – не люблю, когда голенища болтаются – и заметила, как что-то блеснуло в темноте за решёткой. Повернулась и увидела две светящиеся точки, бело-жёлтые, маленькие. Кто бы не вспомнил Пеннивайза на моём месте? Мне было очень не по себе, но это могла быть угодившая в ливнёвку кошка, а я люблю кошек. Поэтому я подошла ближе и заглянула в водосток.

            Точки шевельнулись. Теперь было понятно, что это точно чьи-то глаза, и меня обдало холодком. А точки вдруг увеличились, и прямо передо мной оказалось лицо. Женское лицо, очень красивое, несмотря на грязь. Уличный свет погасил жёлтые огоньки, и оказалось, что глаза синие, с длинными тёмными ресницами. Я даже заметила на ресницах следы туши. Но эти глаза не были живыми. Я не знаю, как это объяснить, но глаза женщины в водостоке не были живыми. Она двигалась, но напоминала того деревянного гвардейца на столе. И, как и непонятно зачем обретшую способность двигаться игрушку, мне стало мучительно жаль её.

            «Ты кто? Как тебя зовут?» - спросила я.

            «Изабелла, я Изабелла, я Изабелла», - зашептала она мне в ответ. Голос из сухой мёртвой глотки выходил такой, словно кто-то тёр песком по стеклу. – «Я Изабелла. Он меня ударил и бросил в колодец. Вот». Она подняла руку – ногти были чёрные, обломанные, и один, похоже, сорван – и отвела волосы ото лба назад. Вдоль линии роста волос тянулся длинный, еле заживший рубец. И вдруг я вновь услышала внутри себя гул, тихий, словно издалека, замерцали оранжевые искры, и рубец раскрылся, как в кино при обратной перемотке. И я увидела Изабеллу: она шла вдоль сточного жёлоба по щиколотку в нечистотах – синее платье тускло сверкает, ногти ещё целы. Её ударил по голове человек, которому она доверяла, я не успела понять, кто – муж, друг или жених. Он сбросил её в колодец, но она пришла в себя и умерла только через неделю.

            Гул оборвался, искры исчезли. Лицо Изабеллы тоже пропало. Я звала её, но она не появилась.

            Но она там. Мы все теперь там, я думаю. Нельзя починить то, принцип работы чего не представляешь. Сломать – да, починить – нет. Я каждый день прихожу к этой решётке и зову её, но она не приходит.

            Но она там.   

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1