Глава 1: Костяная верста

Костяная верста

3

0

НВот Наталья Волочаевская
Поделиться

Кони заржали и встали у засечного вала как вкопанные, и дальше – ни копытом. Они роняли кровавую пену с удил и пятились от чащобы, что белела впереди, за засекой, сколько их ни секли, ни шпорили. Пришлось стреножить в ельнике и идти дальше пешими.

Впереди грузно шагал седоусый воевода Радим, с золотой княжьей гривной поверх потертой кольчуги. Следом топал наемник Чудин, вооруженный чеканом, а за ним молодой гридень Яр, для которого погоня была впервой. 

Шли они по следу беглой княжьей невесты Мирославы, и вел этот след прямиком за межевой столб, на Костяную Версту. У развилки Яр сотворил чуров обряд и покрепче ухватил сулицу. Дружинники остановились, чтобы глотнуть на посошок родного воздуха. И шагнули в чащу.

Лес вокруг них будто умер. Белые березы без единой подпалины, без берестяной шелухи, гладкие, голые, точь-в-точь бедренные великанские мослы, тянулись ввысь и, скрипя, покачивались. Ни травы, ни листьев под ногами не было: землю на целый палец устилала сухая известняковая крупка – как по толченым зубам идешь, наступишь – хрустнет глухо – точно зуб гнилой раздавил.

На нижнем суку одной такой костяной березы висела кабанья шкура. Огромная, бурая, с щетиной и клыкастым рылом. Она свисала пустым сморщенным мешком. Ни единого надреза на брюхе, ни капли запекшейся крови – словно звериное нутро высосали из шкуры через ноздри. А под суком, утопая копытцами в белой крупке, стояло нутро вепря – выскобленный до блеска костяк. Стояло ладно, не шелохнувшись, задрав белую черепушку к кронам, будто принюхиваясь к чему.

Рядом торчал серый ноздреватый валун. Глубоким косым резом по камню шла надпись:

«Во плоти войдешь – остовом выйдешь. Взявши чужое – отдашь хребет свой».

– Брехня, – сплюнул Чудин щербатым ртом. – Ведунья дохлятину развесила, чтоб погоню отвести от дочери.

Он размахнулся тяжелым чеканом и обухом ударил по словам в камне. Посыпалась крошка, край реза выщербился – в точь как его зубы. А костяной вепрь даже не шелохнулся.

– Побереги силу, дурень, – хмуро бросил Радим. – До темноты девку скрутить надобно. Князь ждать не любит.

Чем глубже уходили дружинники по Версте, тем гуще становился воздух. Поднялась сухая поземка – ветер гнал промеж белых стволов мелкую костяную муку. Она набивалась в бороды, скрипела на зубах, пылью оседала на броне.

На третьем поприще Чудин задышал со свистом и привалился к поваленному стволу, отстегнув от пояса баклагу с медом.

– Ух, чертова роща, задушила, – прохрипел он, утирая грязно-серый пот рукавом. – Ничего! Вернем девку – князь соболями увешает. Не хуже будет добыча, чем в прошлом лете. Помнишь, Радим, когда мы лесной погост за рекой выжгли? Ух, как я тогда со старостихи в капище кольца с висков рвал – так они с ушами и выдрались! До сих пор в калите звенят… – Чудин похлопал себя по боку, в поясной калите и правда что-то брякнуло.

Тут баклажка выскользнула из его пятерни и глухо стукнулась о землю. Чудин моргнул и уставился на свою правую руку. Стянул зубами кожаную рукавицу – и выругался.

Пальцы его повисли сизыми плетьми, как пустые бараньи кишки. Он тряхнул кистью – пальцы шлепнули друг о друга, мягкие от ногтей до самой пясти.

– Воевода... – Чудин рванулся встать, оперся левой рукой о ствол, но локоть смялся гармошкой.

Наемник качнулся. Оба его колена разом подломились внутрь. Сапоги разъехались, бедра сплющились под тяжестью железа, и здоровенный детина как мешок бухнул в белую крупку.

Яр попятился, зажимая рот ладонью. Радим выхватил меч, озираясь по сторонам, но рубить было некого.

Чудин не кровоточил. На его багровом от натуги лице и бычьей шее выступил густой белый пот. Кожа на темени натянулась, побелела и разошлась, как гнилая тряпица. Сквозь разрывавшуюся плоть, меж ремешков доспеха из распластанного тела наемника полез наружу его костяной остов. Сперва показался гладкий купол черепа, затем крутые дуги ключиц. Следом плавно, пощелкивая, выпросталась широкая клетка ребер, вытянулся мощный хребет и длинные берцы. Выпуская кости, плоть смыкалась за ними мгновенно, без рубцов и крови – только опадала всё ниже, растекаясь по земле бесформенной теплой квашней в кольчужной рубахе.

Там, где только что был Чудин, в костяной пыли трепыхался плоский кожаный мешок с человечьими глазами. Рот его без челюстей превратился в овальную дыру, из которой торчал распухший язык, а грудь без ребер не могла вздохнуть – только натужно вздымалась, колыхая вокруг себя серую взвесь.

А его ослепительно белый скелет, освобожденный от мяса и жира, нагнулся к вороху железа, деловито вытянул из ослабевшей перевязи тяжелый чекан, взвалил на плечевую кость и зашагал прочь, растворяясь в белесой мгле.

Яра вывернуло наизнанку прямо на сапоги.

– Идем! – Радим схватил юношу за оплечье и поволок вперед, перешагнув через хрипящий мешок. – Не оборачивайся! Уже близко!

Мирославу они настигли на круглой прогалине, где поземка улеглась, словно не смея переступить заколдованный круг.

Посреди поляны вздымался мертвый дуб в десять обхватов, до самой вершины оплетенный тысячами оленьих, волчьих и людских ребер, сросшихся в белесую кору. У корней дуба в одной посконной рубахе, босая, с распущенными волосами стояла княжья невеста. За ее спиной шевелилась гора костей.

Старая Карга, мать скелетов, поднималась от дубового комля – выше леса, шире ворот. Тело ее сплеталось из сотен почерневших позвоночников и желтых сухожилий, опутанное клочьями седого мха, как пуховым платком. Плечи венчали широкие лопатки древних ископаемых, а на месте лица белел исполинский, выбеленный веками лосиный череп, в чьих глазницах клубилась искрящаяся синева.

Яр выронил сулицу и рухнул на колени, утопив лицо в известковой пыли.

– Не губи, Матушка! – закричал он, срывая голос. – Не за чужим пришел! Воевода сказал – девку лихие люди полонили, выручать велел! Чужого не брал, клятвы не рушил!

Гора из костей покачнулась.

– Вижу твою кость, отрок. Прямая она, кривдой не гнутая. Ступай откель пришел, по своим следам, да не вздумай оглянуться! Как выйдешь к коням, так и скачи прочь.

Мирослава молча кивнула ему: беги, мол. Яр всхлипнул, вскочил и бросился назад сквозь частокол белых берез, ломая сухие ветки.

Радим кинулся было его схватить, но не поспел. Он обернулся к Карге, сжав кулак на рукояти меча так, что костяшки его побелели, точно березы вокруг. Седые усы его обвисли, но старый воевода не отступил.

– Отдай девку, нежить, – глухо сказал он, глядя в синие провалы лосиного черепа. – Князю она сговорена. Я у дуба Перунова присягу давал – княжью волю до смертного часа вершить. Умру, а с пустыми руками не уйду.

Карга наклонила рогатую голову.

– Не у честного дуба, видать, ты присягу давал, воевода, – проскрежетала Мать Скелетов. – Клялся ты сирот да жен от насильника щитом закрывать. А шестнадцать зим назад, когда князь твой в знахаркину избу вломился, кто мать Мирославину за косы к половицам прижимал, пока барин тешился? Чьи руки бабьи запястья до хруста выкручивали?

Радим потемнел лицом, пальцы невольно ухватили тяжелую золотую гривну на шее.

– Не мне, холопу, господина не судить! – рявкнул он, вскидывая широкий меч. – На все закон княжий!

– В городах ваших закон гнилой да продажный, – прошелестела Карга, и тысячи костей на дубе отозвались согласным звоном. – А на моей Версте Закон один: продавший честь за злато не смеет прямо стоять.

Радим с ревом рванулся к Карге и успел сделать три широких шага. На четвертом внутри него, от самой поясницы до затылка, прокатился звонкий треск – так по весне от берега до берега лопается речной лед.

Боли не было. Только затошнило что-то. Ноги под воеводой превратились в два кожаных чулка, набитых тающим жиром. Радим со всего маху рухнул грудью в известняковую пыль. Меч вывалился из тряпичной горсти и утонул в пыли.

Он попытался поднять голову, опереться на локти – но тело уже растеклось по земле студнем. Даже крикнуть он не смог: лишившись скул и челюстей, его лицо со шрамами сплющилось как блин, тяжелые веки без надбровных дуг наползли на глаза, оставив лишь мутную щелку в ползрачка.

Кожа под кольчугой разошлась. Из осевшего в пыль мяса грациозно, без единой кровинки вознесся высокий широкоплечий скелет. Золотая княжья гривна соскользнула и осталась лежать в теплой складке беспомощной плоти.

Белый остов воеводы расправил плечи, проверяя крепость суставов, наклонился и поднял меч. Повернулся к дубу и отвесил Карге с Мирославой низкий поясной поклон.

– Ступай на межу, сынок, – ласково прошуршала Мать Скелетов. – Стереги рубеж. Скоро князь сам за невестой пожалует – встретишь честь по чести.

Костяной воин развернулся и мерным шагом пошел к засечному валу, унося на плече обнаженную сталь.

Оболочка воеводы Радима осталась лежать у корней. Сердце воина всё еще глухо ворочалось в расплющенном кожаном мешке, легкие со свистом цедили воздух. Поднялся ветер и стал неспешно посыпать костяной пылью неподвижные зрачки.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1