Глава 1: Новая глава
Новая глава
9
0
Уж сорок дней минуло, как Колька мой в удавку влез. В деревне только об ентом и судачили. А я помалкивала, да глаза опускала, словно виновата в чём. Умом-то я понимала, что бражка мужика в могилу свела, да всё ж жалко его. Ну хоть одно хорошо: тепереча за мной по пьяни с топором гоняться некому. Устала я от алкаша свово вусмерть. Двадцать лет бок о бок прожили, а душой так и не срослись.
Народу нашенскому дай повод языками почесать, плешь самому чёрту проедят. Дошли до меня слухи, что енто я Кольке житья не давала, ни холила его, ни голубила – вот он с горя и заквасил. И детей-то у нас не было из-за меня пустоцветной. Я знала, кто брехню пустил: бабка Колькина – Нюрка. Попила ента старуха моей кровушки! Везде нос совала. Терпежу не хватило, сбегли мы от неё в том году, жалко, недалече: на соседний проулок. Тоды Нюрка голосила как полоумная, мол, я Кольку умыкнула, рассорила с ней. С сих пор меж нами словно кошка чёрная дорогу перешла. Нюрка и проклятия на меня насылала, свечки за упокой души моей жгла. Я же водицей умывалась, вслух проговаривая, как маменька учила: «От кого пришло, к тому и ушло. Вода-водица, смой всё лихое, верни мне покой». Поди, через енто и уцелела.
Колька помер, но бабка его мне в наследство досталась. День-деньской сидела на лавке у входа в сельпо, где я работала. Шептала она себе под нос, зенками чёрными зыркала. Рот с острыми зубами разевала, нет-нет да и харкала на ступени покосившегося крыльца. Люди за товаром шли, на старуху оглядывались и крестились втихаря.
Зашла как-то отовариться бабушка Агафья. Взяла по обыкновению буханку хлеба, брикет киселя и «Дунькину радость». Пока я щёлк-щёлк на счетах деревянных, как жахнуло по ушам: вывеска снаружи шлёпнулась, хоть приколочена была намертво.
– Ох, дочка, сживёт тебя Нюрка со свету. Тикай отседова! – сказала Агафья, поправляя косынку.
Я улыбнулась: пустое всё енто, никакая порча Нюркина на меня не садилась. И тута я как завоплю: на ногу брякнулась килограммовая гиря для весов. Агафья поглядела на меня с прискорбием и клюкой тыкнула в сторону, где Нюрка сидела, без слов говоря: вот откель на тебя лихо прёт.
Палец на ноге распух: шибко больно, аж в глазах зарябило. Агафья отколола с передника свово булавку и сунула мне:
– Пришпиль под подол юбки с изнанки, чтоб не видать было. Какая-никакая оберега.
Я расстегнула пуговицы халата и приколола булавку от дурного глаза Нюркиного. Тотчас дверь распахнулась, и в проеме нарисовался тракторист наш Васька. Пот со лба отёр и попросил махорки. Сию же минуту в дверь вползла Нюрка и завизжала:
– Прошмандовка! Мужики табуном сюды ходят, а ты подолы задираешь да ляжками сверкаешь! Кольку ухайдокала и давай бедокурить! Ни стыда, ни совести! Попляшешь ты у меня! Затаскают тебя черти по ночам!
От слов её аж всё нутро закипело – цыкнула я на неё:
– Убирайтесь отседова, не то щас участкового кликну!
Она сплюнула мне под ноги, зашипела слюна лютой ненавистью.
Ума не приложу, как день отстояла за прилавком, как до дома доковыляла. Токмо в сени ступила – ноги отнялись, руками не пошевелить. Я и так, и сяк, а тело не слушалось. Совсем худо мне стало, хоть караул кричи. Не раздемшись, так без задних ног и свалилась я спать.
Поутру ноги-то так и крутило. Вспомнила про Нюрку, будь она неладна со своим языком поганым, чтобы он у неё отсох. Но черти ночью не тревожили, коих Нюрка накликивала на меня, так что порешила я, что просто умаялась вчерась.
В раскоряку подошла к оконцу, притворила ставни. Гляжу – корзинка стоит, прикрыта белым рушником. Сдёрнула я рушник-то, да так и обмерла: корзинка доверху была набита живыми белыми опарышами. С перепугу-то да как шарахнусь и корзинку на себя опрокинула. Гады на койке моей закопошились.
Знала я, чьих рук дело, но сама дурёха, не надо было трогать енту корзинку. Припадая на обе ноги, дотащилась я до калитки, смотрю – Нюрка подглядывает. Бог с ней, подумала я и побрела на работу. Старуха за мной по пятам. Чую меж лопаток аж огнём горит – Нюрка глазами буравит. Слышу бормотание недоброе и стук, глухой такой и тяжёлый, точно крышку гроба заколачивают. Не стерпела и оглянулась-таки. Старуха в каждый след мой гвоздь вбивает. Ой, батюшки, как меня в жар тоды кинуло, все поджилки затряслись. Да чтоб ей пусто было, всю душу вымотала!
Дошкандыбала я до сельпо, дверь отворила и обалдела. Вокруг бедлам: сахар, спички, соль на полу, растительное масло разлилось, комбижир по стенам. Я проверила – ничего не стянули. Кто такое учудил и каким макаром? Всё же наглухо было заперто – ни в окно, ни в дверь не пролезть. Вонища, хоть топор вешай. Заместо аромата хлеба, хозяйственного масла, карамели – тлен, разложение и плесень. Нюрка пялилась на меня в окно и лыбу давила, смекая, какую кашу мне тепереча расхлёбывать.
Куды деваться, пришлось закрыться, чтоб всё в божеский вид привести. На подмогу Васька с Агафьей пришли. Васька вывеску приладил, Агафья с уборкой выручила. Ноги же мои распухали и кровью наливались, того и гляди лопнут, и кровь хлынет.
– Нюрка демонов на тебя насылает. Булавка тут не убережёт, тебе осиновые ветки нужно покласть на крыльцо! – сказала Агафья и призадумалась.
Я таращилась на неё, гадая, где бы раздобыть осиновых веток. Васька ругнулся: «Едрить тебя налево!», но слово дал, что подсобит, чем смогёт.
– На безрыбье и килька – деликатес, – продолжила Агафья, – солью хотя б засыпь крыльцо. Да, и луковицу положь за пазуху! А в избу нынче не ходи, здесь заночуй. Чует сердце, ждёт тебя дома беда.
Отродясь жутко так не было. Я глянула на ноги свои, на сморщенное лицо Нюрки за стеклом и решила-таки положиться на мудрость чужую.
Васька не подкачал: крестик мне из осины выстрогал. Не шибко, но чутка полегчало.
Свернула я торговлю, заперлась да так и прикорнула за прилавком с луком за пазухой. Явился во сне Колька, вылупился и говорит: «Следующей ты пойдёшь, сцапает и твою душу Нюрка, разве что…» Дослушать-то я его не успела, сон как рукой сняло – заскрипело что-то. Длинный крючок, коим я дверь заперла, выскочил из металлической петли, будто рука невидимая орудовала. Дверь отворилась, а за ней никого.
Одной рукой за крест держалась, другой – за луковицу. Где-то сердито заурчал котяра, сам чёрный, как сажа, в потьмах и не разглядишь. Я сперва не чухнулась, что он на полку залез и давай оттудова банки скидывать. Я за ним, а он, ирод, ужо в кадушку с ивасями норовил сигануть. Я енту уловку просекла, ну и пульнула в него луковицами. Шмяк – сперва по правой передней лапе огрела, следом по левому уху, аж кровь брызнула. Котяра зашипел, шерсть на загривке вздыбилась. Он ощерился, сверкнул острыми клыками да как дал дёру. Дверь грохнула – котяры и след простыл.
Спозаранку тёплого хлеба привезли. Вдыхала я дух хлебный, аж слюнки текли, всё ждала, как краюшку хрусткую откушу – со вчерашнего дня ни маковой росинки во рту. Умаялась я. Да вот чудеса, почуяла, что силёнки-то потихоньку прибывали. Небось, утихомирилась Нюрка? Под окнами сельпо лавка опустела.
Первой ко мне Агафья пожаловала, одобрительно кивнула на луковицы, что топорщились у меня за пазухой.
– Слава те, Господи, жива! Душа за тебя изболелась, – обняла она меня крепко да перекрестила по-матерински.
Следом за Агафьей ввалились бабы, загалдели, ко мне кинулись:
– Беги скорее, Нюрка тебя кличет! Отмутузили её ентой ночью! Вопит во всю глотку благим матом, помирает, мол!
В растерянности поглядела я на Агафью. Нужен мне был совет её.
Нахмурилась она да сказала, как отрезала:
– Не суйся туды от греха подальше! И покрой её в уме благим матом, на чём свет стоит!
Я с Агафьей согласна была, да вот весь день ко мне народ шёл и шёл, все одно и то же талдычили: Нюрка к себе зовёт, вот-вот дух испустит. И на другой день всё повторилось. Так неделя прошла, а Нюрка всё никак душу Богу не отдавала и меня к себе зазывала.
Никто к ней носа не казал, из-за забора уши грели, а меня всем миром осуждали, косо зыркали, мол, не могу последний раз бабку уважить. Ведь все сами говорили: как от Нюркиного глазу у кого куры дохли, у кого молоко кисло, а кого и хворь какая скручивала. Кто-то у неё яблочко взял и тут же чирей нажил. И вот енти-то люди меня к ней силком пихали.
Я тут мимоходом тако-о-е услыхала, аж обомлела. Сказали: «Да какая из Нюрки ведьма? Вон продавщица – та точно порченая. Свово Кольку извела, а тепереча за Нюрку принялась!»
Я прихватила крестик, положила луковицу за пазуху и поплелась до Нюркиной избы. Издалека услыхала, как она стонала. Шла, как по болоту топкому. Шаг ступлю – и всё глубже ухожу, аж дышать нечем. Мутило меня, к горлу тошнота подкатывала.
Поглядела я на неё, и чуть кондрашка меня не хватил. Из Нюркиного уха левого кровь сочилась, рука правая плетью висела. Припомнила я котяру, и дивно мне стало: ведь Нюрку-то избили в ту самую ночь, как я ентого котяру огрела.
Нюрка меня увидала и что-то под нос зашептала. Глазищи у ней сверкали злостью, как две разноцветные горящие плошки.
– Чё жмёшься у порога, как неродная? Ну-ка шаг ближе! – зашипела старуха, аж свист пошёл сквозь забор мелких острых зубов. – Ближе! Ближе!
Я склонилась. Старуха левой рукой опутала шею бечёвкой, как петлей, потянула к себе и душить начала. И всё пуще она зашипела, заладила шесть раз подряд:
– Принимай демонов или задушу!
Хотела уж уступить ей, лишь бы отстала, да тут из кармана крест осиновый возьми да вывались. Старуха вмиг из сил выбилась, вздохнула тяжко – и чёрная душа её отлетела вместе с бесами. Всю избу враз тухлятиной заволокло. Оконницы забренчали и по очереди вдребезги разлетелись.
Я как выскочила на двор и упала на колени на сыру землю, да широким крестом себя осенила.
Из Нюркиной трубы дымыща чёрными-причёрными клубами повалил! Дым не вверх тянулся, а понизу стелился, по земле юлил. Тут смекнула я, что енто нечистая сила искала, в кого бы ей забраться. На улице никого, токмо я да ветер. Тут-то из-за угла петух вышагнул, дымом его вмиг окутало, он заверещал, как резаный.
Петух с той поры каждую ночь горло драл, всех подряд клювом тюкал, покамест Васька ему топором голову не оттяпал. А он, окаянный, и без головы по двору сигать не перестал.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!