Глава 1: Переход без выхода

Переход без выхода

1

0

Eот eclat
Поделиться

Подземный переход на Станционной занимает ровно две минуты, и за эти две минуты я прожила всю свою жизнь, а все остальные в нём умерли.

Мы возвращались с концерта вчетвером: я, Лена, Костя и Дима. Костя, как всегда, считал шаги вслух, потому что у него это называется «медитацией», а у остальных «нервным тиком». Сто двадцать, сто двадцать один, сто двадцать два. На сто сороковом лестница наверх должна была показаться за поворотом. Лестница не показалась.

— Сто сорок один, — сказал Костя. — Сто сорок два. Вы не против, если я начну волноваться?

— Начинай, — сказал Дима. — Только тихо, а то эхо ловит.

Эхо и правда ловило. Оно повторяло наши слова чуть позже и на тон ниже, как будто кто-то шёл рядом и учился говорить нашими голосами. А где-то впереди, за очередным поворотом, тихо и влажно шуршало, будто в стене что-то росло.

Стены были выложены грязно-белой плиткой, облупленной, с жёлтыми потёками, и на одной из плиток, на уровне глаз, я увидела рисунок. Не граффити, а плесень, чёрная и бархатистая, она расползалась по швам и по плитке так ровно, будто её направляла чья-то аккуратная рука: четверо молодых людей у входа в переход, с рюкзаками, один с наушниками на шее. На следующей панели те же четверо стояли чуть старше, лет по двадцать пять, и у Лены в волосах появилась первая седая прядь. Плесень на этой панели ещё влажно блестела и пахла погребом, как будто рисунок закончили минуту назад.

— Это что? — спросила Лена. — Кто нас нарисовал?

— Какой-нибудь очень талантливый студент-художник, — сказал Дима.

Мы шли дальше и на каждой панели становились старше: сорок, пятьдесят, у Димы лысина, у Кости очки, у меня морщины в углах глаз, которые я заранее возненавидела. Поворот сменялся поворотом, и все они были под прямыми углами, а таких переходов в нашем городе никогда не строили. Каждый раз, когда мы заходили за угол, панель уже была готова, а на плитке под ней темнели свежие отпечатки пальцев, слишком длинных для человеческой руки, и от них по швам медленно расходилась плесень.

На шестом повороте Костя остановился. На панели он лежал лицом вниз в воде, раскинув руки, и вода вокруг него была нарисована тёмной и густой, а над ним мелом выведено: «Костя».

— Это шутка, — сказал Костя спокойно, и по голосу было слышно, что он считает до десяти, чтобы не закричать. — Я утону только в раковине.

— Бежим, — сказала Лена.

Мы побежали, и плитка загремела так, что у меня заложило уши. Я обернулась: Костя, замыкающий, держался в двух шагах и считал вслух, а за ним из швов между плитками, из потолочной арматуры, из вентиляционных решёток уже сочилась вода. Сначала тонкими нитями, потом струями, потом сплошной стеной, и она была не прозрачной, а чёрной и тёплой, и пахла железом, и в ней плыли клочья волос, зубы и чьи-то детские заколки.

— Костя! — крикнул Дима.

Костя успел сделать ещё четыре шага. На пятом вода сбила его с ног и хлынула ему в рот и в горло, густая, как масло. Я видела, как над поверхностью вскинулась его рука, и как под водой, в нескольких сантиметрах от моего лица, он открыл рот в беззвучном крике, и оттуда пошла не цепочка пузырей, а чёрная лента, словно его выматывали наружу изнутри. На следующем повороте вода исчезла так, будто её никогда не было, и мы вытащили его на плитку. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, точь-в-точь как на рисунке. Мёртвый. Изо рта у него медленно вытекала чёрная жижа. А на стене над ним прямо на глазах расползалась плесень, складываясь в буквы: «Костя. 21 год».

Лена кричала. Дима стоял и смотрел на следующую панель, потому что на ней мы были уже втроём: Лена, седая и согнутая, Дима, лысый, тоже старый, и я.

Под панелью чёрной плесенью, которая ещё росла, было выведено: «ПЕРЕХОД ДОРИСОВЫВАЕТ. НЕ МЕШАЙ ЕМУ». И ниже, другими, кривыми буквами, будто их выводили уже на бегу: «Он не выпускает, пока рисунок не станет правдой».

— Значит, чтобы выйти, надо... — начал Дима.

— Постареть, — сказала Лена. — Дожить до того, что нарисовано.

Она шагнула за поворот, и я увидела, как у неё на лице за одну секунду проступили морщины. Кожа на руках пошла трещинами, как сухая земля, ногти почернели и отвалились, зубы посыпались на пол, как горох, а волосы побелели целыми прядями и остались на плитке вместе с лоскутами кожи. Она сделала ещё шаг, ещё, и кости её стали ломаться под собственной тяжестью с мокрым, отчётливым хрустом, и она осела на плитку, истончаясь на глазах, пока от неё не осталась оболочка в Лениной куртке. Умерла она раньше, чем успела вскрикнуть.

Дима побежал, а я осталась стоять с её рукой в своей, которая рассыпалась у меня в пальцах, как сухой лист.

Когда я догнала его на третьем повороте, он стоял у стены, уткнувшись в неё лбом, и я подумала, что он плачет. Он не плакал. Стена его принимала. Он был вдавлен в штукатурку, как барельеф, плечи и голова уже ушли в плитку, и я слышала, как хрустят под ней его рёбра и как сквозь швы толчками проступает кровь, густая и яркая, как масляная краска. Только правая рука ещё шевелилась, медленно сжимая и разжимая пальцы, а на стене над ним проступил плесенью его рот, открытый в крике, и рот на рисунке тоже двигался.

Я пошла дальше одна. Двадцать, тридцать, сорок лет прошло по моим рукам: я чувствовала, как скрипит спина, как слабеют колени, как выпадают зубы и рот наполняется вкусом железа, как тяжело и редко бьётся сердце. Поворот. Панель. На панели я одна, седая, в длинном пальто, с палкой в руке, и под рисунком подпись: «Яна. 71 год. ВЫХОД».

Следующий поворот закончился лестницей. Обычной бетонной лестницей с облупленными перилами и тусклой лампой на потолке. Наверху было слышно, как шумит трасса.

Я поднялась, цепляясь за перила обеими руками. Над городом стояла самая обыкновенная ночь, горели фонари, на остановке стояла полицейская машина, и девушка в форме подошла ко мне и спросила:

— Бабушка, вам помочь?

Я хотела сказать, что мне двадцать два. Что нас было четверо. Что под землёй остались мои друзья и что один из них сейчас стоит в стене. Но голос у меня оказался старческим, дребезжащим, чужим, а на часах на остановке было 23:14, ровно через две минуты после того, как мы спустились.

И тут из перехода донёсся смех. Молодой. Три голоса, которые я знала лучше собственного, и один, который я оставила мёртвым на плитке всего несколько минут назад.

— Сто двадцать один, — сказал кто-то. — Сто двадцать два.

Я хотела закричать им, чтобы не ходили. Но голос у меня был как шорох бумаги, а вниз по ступенькам, смеясь, уже сбегали четверо с рюкзаками. А на стене у входа уже темнел свежий рисунок из чёрной плесени: четверо молодых людей с рюкзаками и позади них пятая фигура, седая, с палкой. Лицо у неё ещё доращивали. Я знала чьё.

Я посмотрела на часы: 23:12.

Переход на Станционной занимает ровно две минуты.

 

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1