Глава 1: Сумерки за околицей
Сумерки за околицей
5
0
В Липовке детей с рождения учили одному правилу: если после заката в лесу за околицей загорится огонёк, на него нельзя смотреть долго, а если огоньков станет три, надо бежать домой и гасить свет самому, пока его не погасили за тебя.
— То не светляки и не грибники с лучинами, — говорила бабушка, и голос у неё становился ровным, как у людей, которые не шутят. — То мёртвые дорогу домой ищут, а находят всё больше живых.
Я не верил. Ни в детстве, ни тем более в двадцать семь лет, когда после похорон бабушки приехал в Липовку на два дня, чтобы разобрать вещи и продать дом, из которого меня в двенадцать лет увезли в город.
Деревня почти опустела: из двадцати дворов жилыми остались семь. Колонка заржавела до цвета запёкшейся крови, магазин заколотили, а тропа к лесу заросла бурьяном по пояс, и в нём, как мне показалось, недавно кто-то лежал, примяв траву в форме человеческого тела.
В первый же вечер я зашёл к соседке, тётке Марфе. Она приоткрыла дверь и долго разглядывала мои ботинки одним мутным глазом.
— Не продавай дом, — молвила она. — И по зорьке за околицу не ходи. Прознал он, что ты вернулся.
— Кто прознал?
— Лес. Бабка твоя пятнадцать годов свет в сенях не гасила, ни единой ночи, даже когда провода рвало. Чтоб не спутали они двор. А нынче света нету, вот и бродят округ, гадают, чей он.
Ночью меня разбудил колокольчик. Тихий, медный, он звенел за огородом так, как когда-то звенело на шее у отбившейся от стада коровы, чтобы пастух нашёл её в темноте.
Динь. Тишина. Динь.
Между деревьями медленно двигался жёлтый огонёк, как будто кто-то шёл с фонарём и ему некуда было спешить. Я задёрнул шторы, но звон не стихал, а потом у калитки позвали:
— Мишенька.
Так меня называла только бабушка.
— Мишенька, выйди. Озябла я.
— Бабушка? — спросил я, и это была моя ошибка.
В ответ раздался смех, хриплый и мокрый, как у существа, которое впервые пробует смеяться. За калиткой что-то шумно втянуло воздух, как принюхивающаяся собака, потом зашаркало к крыльцу, и огонёк в лесу погас.
Утром курятник был пуст. Ни одной птицы, только перья, прилипшие к потолку, а на каждой доске, на уровне моей груди, красные отпечатки маленьких ладоней, ещё влажные. А на двери сеней той же кровью было выведено моё полное имя: «МИХАИЛ».
Тётка Марфа выслушала меня и перекрестилась.
— Отозвался, стало быть, сам зазвал, и порог им теперь не помеха. Блудными огнями те огни зовут: кого с пути сведут, тот сам огоньком станет, пока другого не сведёт. В лесу те живут, кто после смерти дороги не сыскал, вот и бродят подле околицы, кличут тех, кто их помнит. Назовёт по имени, молчи. А назовёт по полному, значит, ведает, где ты спишь.
— И что тогда?
— Тогда под кровать не гляди. Лежит он там и ждёт, покуда глянешь. Нож в притолоку воткни да соли на порог насыпь, авось и задержит.
Я сделал, как она велела: воткнул нож в притолоку и насыпал соли на порог, хотя и смеялся над собой, до сих пор не верилось мне во всё это. Бабушкину тетрадь я нашёл в сундуке под стопкой платков. На первой странице её рукой было выведено: «Не отворять. Не отзываться. Огней не считать». Дальше шли числа: «12 октября. Первый огонь. Не пустила. 2 ноября. Трое стоят у плетня». А на последней странице почерк плясал: «Миша спросил, чего мама ходит в лес. Видал он её. А мама померла, как ему четыре было. Надобно мальчонку в город свозить, покуда не прознали, как его звать».
В окно постучали. Три раза, костяшками, неспешно, как стучат те, кто уверен, что им откроют.
Часы показывали 18:42, солнце уже ушло за рощу.
У стекла стояла женщина в белом платье, молодая, светловолосая, с лицом, которое я знал по единственной фотографии из бабушкиного комода. Спереди платье было чистым. Но когда она чуть повернулась, я увидел, что спина у неё тёмная и мокрая, словно её волокли по земле, а из-под лопатки торчит что-то белое и острое, похожее на ребро.
— Мишенька, — сказала мать и прижала ладонь к стеклу. — Вырос-то как!
За её спиной в чаще вспыхнул второй огонёк. Потом третий.
Улыбка сползла с её лица, а следом поползло и само лицо, как мокрая бумага: рот растянулся до ушей, кожа на скулах лопнула без единой капли крови, под ней показалось что-то тёмное и влажное, а глаза почернели целиком.
— Я не померла, Мишенька. Я просто вышла однажды за околицу.
— Не гляди на неё! — крикнули у меня за спиной.
В дверях стояла бабушка, в сером халате и платке, с усталым и совершенно живым лицом, та самая, которую я похоронил зимой, и соль на пороге под её ногой даже не хрустнула. Она вцепилась мне в руку холодной, как земля, ладонью.
— В подпол, живо! Что ни услышишь, не откликайся!
Мы скатились в подпол, она задвинула засов и зашептала в темноте: «Не твой это дом, не твой порог, не твоя душа. Ступай мимо», а над нами тяжело, медленно зашаркали шаги.
— Бабушка, — шепнул я. — Ты же умерла.
Она долго молчала. Потом заплакала.
— Померла, внучек. Давно.
Над нами заскребли по доскам, и сквозь щели просунулись пальцы с вырванными ногтями. Чёрная густая жижа потекла на половицы и капнула мне на лицо тёплым. Сверху позвали бабушкиным голосом:
— Мишенька, отвори, в подполе нет никого.
И другим:
— Миша, то я, настоящая. Я тебя вспоила, вскормила.
И третьим, из самой глубины, из тьмы за бочками:
— Мишенька, а кто подле тебя стоит?
Я посмотрел на бабушку. Она больше не плакала. Она улыбалась, и зубов у неё было слишком много.
Люк приподнялся. В щели показалось бабушкино лицо, потом ещё одно, потом третье. Все три смотрели на меня сверху вниз, все три были одинаковые, и только у одной нижняя челюсть висела на коже, как на петле.
— Выходи, внучек, — сказали они хором. — Уж светает.
В окошке под потолком стояла ночь.
Тогда в люк спустились босые ножки в синей пижаме. Мальчик лет четырёх подошёл ко мне, и на лбу у него белел шрам от качелей, точно такой же, как у меня. Я получил его в четыре года, в тот день, которого не помнил, и узнал мальчика сразу.
— Ты чей? — спросил он.
Я хотел ответить, но бабушка зажала мне рот ладонью, и от ладони пахло сырой землёй.
— А, — сказал мальчик и улыбнулся. — Это тот, который вырос. Тот, который от меня убежал.
Он повернулся к темноте.
— Мам, я нашёл его.
И из леса, очень далеко, женский голос отозвался:
— Теперь можно брать.
Так рассказывала потом тётка Марфа, единственная в Липовке, кто в ту ночь не спал.
Наутро она нашла бабушкин дом открытым. Ни крови внутри, ни следов, только тетрадь на столе, раскрытая на последней странице, где свежими чернилами было написано: «Воротился он. Двоим на одно имя нельзя. Один останется, другой пойдёт». А на крыльце, свесив босые ножки, сидел мальчик лет четырёх в синей пижаме и ел хлеб с мёдом.
— Ты чей? — спросила Марфа.
— Мишин, — ответил он. — Тот, который вырос, остался в лесу. Теперь я за него.
Марфа посмотрела на опушку. Там стояли трое, держась за руки: женщина в белом, старуха и мужчина, очень похожий на мальчика с крыльца. Мужчина улыбнулся ей и помахал рукой, а за ними один за другим загорались новые огни. Пять. Шесть. Семь.
Мальчик доел хлеб, вытер руки о пижаму и встал.
— Мне пора в город, — сказал он. — Меня там ждут.
С тех пор в Липовке никто не ходит за околицу после заката, ибо огней в лесу бывает не три, а столько, сколько душ живёт в деревне, и однажды ночью они подступают к окнам: не стучат, не кличут, стоят и ждут, когда ты узнаешь среди них родное лицо.
А хуже всего, коли узришь в чаще самого себя. Это значит, что тебя там уже оставили, а по твоему дому и по твоей жизни ходит теперь другой.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!