Глава 2: 2. Тревожный листопад воспоминаний
2. Тревожный листопад воспоминаний
2
0
Я замерла, но не от боли. Боль была ничтожной по сравнению с тем вихрем, что бушевал у меня в голове. Киёми ахнула, отшатнувшись, ее доброе лицо исказилось испугом.
— О, дитя! Что же ты наделала! Вот же, не уберегла тебя старуха!
Ее пальцы, шершавые и теплые, осторожно взяли мою руку. Она что-то быстро и взволнованно говорила, но я почти не слышала. Потому что в тот миг, когда боль пронзила палец, в моем сознании что-то щелкнуло, как будто сломанный замок вдруг поддался отчаянному усилию.
Меня зовут Аня. Не какое-то там бремя, а Аня! Анна Сергеевна Орлова. Мне двадцать шесть лет. Я живу в Санкт-Петербурге, в маленькой квартирке на Васильевском острове, из окна которой виден кусочек Финского залива. Я играю на флейте в камерном оркестре. У нас завтра важнейший концерт в Филармонии, мы играем Моцарта, и я бегу на последнюю репетицию, я опаздываю, потому что… потому что…
Память нарисовала картину с пугающей яркостью. Мокрый асфальт, отражение фонарей. Я перебегаю дорогу, зажимая тяжелый черный футляр с инструментом. Заветные огни пешеходного перехода горят красным, но я тороплюсь, я не могу опоздать, маэстро будет в ярости. Резкий, пронзительный визг тормозов. Ошеломляющий удар в бок. Ощущение невесомости и падения. А потом — вот это. Каменные стены. Грубая одежда. Немощь чужого тела. И этот сводящий с ума шепот. Кажется, я мертва. Я попала под машину и погибла. Эта мысль обожгла меня изнутри, как раскаленное железо. Так это не сон. Не кошмар. Это… после. Что-то после. Но что именно? Ад? Рай? Реинкарнация?
Моя голова раскалывалась, пытаясь вместить невместимое. Я мертва, но я чувствую. Я погибла, но я думаю. Я вижу эти стены вокруг сада, вижу единственное деревце, чувствую прикосновение Киёми, слышу ее испуганное бормотание.
— Сиди тут, сиди, дитя, я сейчас, схожу за помощью! — произнесла она и, доковыляв до двери в каменной стене, скрылась за ней.
Я осталась одна. Мои мысли, мое горе и мой ужас наконец-то стали громче внешнего гула. И я заплакала. Беззвучно слезы текли по щекам и капали на грубую ткань одеяния, оставляя темные пятна. Я плакала по себе. По моей жизни, по моей музыке, по маме, которая считает, что ее дочь погибла под колесами. По будущему, которое отняли у меня в одну секунду.
А потом, сквозь слезы, я услышала их снова — призрачные голоса. Но теперь это был не просто белый шум, у меня получалось разобрать не все, но отдельные слова стали понятны. Стена за моей спиной шептала о возрасте, о тысячах дней, что она видела. Камень, на котором я сидела, тихо жаловался на жизнь. Сам воздух в саду был наполнен легкими, невесомыми голосами, похожими на шелест крыльев бабочек. Они говорили о пустоте, о ветре, о редких вздохах тех, кто ходил здесь прежде. Это было ужасно и… потрясающе. Я сошла с ума. Другого объяснения не было. Впрочем, смерть, сумасшествие — какая разница? Или все же я перенеслась в другой мир после смерти, и призраки здесь — вполне обычное явление?
Дверь снова открылась, выпуская Киёми и другую женщину, пожилую, сухую, с внимательными, пронзительными глазами и деревянным ящиком в руках. Лекарка.
— Вот посмотри на нее, Уми, — запричитала Киёми. — Сама себя поранила, бедняжка, совсем не соображает, что творит.
Женщина по имени Уми молча подошла, поставила ящик на пол и присела на корточки передо мной. Ее взгляд был острым, изучающим, но без жалости. Она взяла мою руку и внимательно осмотрела ранку.
— Пустяк, — хрипло сообщила она. — Ничего страшного, уже почти само зажило. Зря ты всполошилась, сестра Киёми.
Она открыла ящик, достала глиняную баночку с густой пастой, пахнущей травами и чем-то горьким, и аккуратно наложила средство на палец. Боль сразу же утихла, сменившись приятной прохладой.
Пока она работала, женщины говорили. И я, затаив дыхание, впитывала каждое их слово, как губка.
— Беда и с ней, и с её родней, — вздыхала Киёми, покачивая головой. — Она ведь из знатного рода, из самих Кайдо. Небось, в клане надеялись на блестящую партию, а она… вот такая. После лихорадки будто пуста внутри осталась. Мычит только и ходит, как тень.
Кайдо. Значит, фамилия этого тела Кайдо. А зовут ее… точнее теперь уже меня… зовут Осиэки. Бремя. Да уж, и кому в голову пришло так ребенка назвать!
— Лихорадка, говоришь? И давненько ее сюда упекли? — спросила Уми, не отрываясь от перевязки.
— Да лет пять, не меньше, — прикинула Киёми. — Чтобы видом своим клан не позорила. Легенду, конечно, красивую сочинили, будто по зову предков в уединение удалилась, для молитв о процветании семьи. А на деле… вот. Прислали и забыли. Изредка только слуги приезжают, на содержание обители пожертвовать. И ни разу никто не спросил, как она, здорова ли.
Сердце сжалось от жалости к этой девушке, в чьем теле я теперь находилась. Ее выбросили. Сдали, как бракованную вещь, и постарались забыть. Меня тоже, бывало, преследовало чувство, что я не оправдываю чьих-то ожиданий. Маэстро часто был мной недоволен, говорил, что мне не хватает страсти, что я играю технично, но без души. А вот теперь я точно знала, что душа у меня имеется — и она сейчас застряла в чужом теле, которое является обузой по определению. Какая ирония. Я бы ухмыльнулась, если бы могла шевельнуть губами.
Лекарка закончила перевязку и щелкнула ящиком.
— Выживет, — констатировала она. — Крепкая, не смотря ни на что. Хотя я впервые слышу, чтобы от лихорадки душа из тела выходила, да ещё и в таком возрасте. Чай не ребенок она. Странно.
— Мне настоятельница так говорила. Не знаю, Уми, я в лекарских дела ничего не ведаю. А что в этом странного? — нахмурилась Киёми.
Лекарка поднялась и повела плечами, разминаясь. Помолчала, вглядываясь в деревцо.
— Всякое бывает по воле предков, — наконец сказала она. — Но раз ты говоришь, она из Кайдо… Уж там лекари такие пользуют господ, не чета мне. Лихорадку уняли бы легко. Вот если б отравил ее кто… или проклял… Или может с ками-артефактом сама девица заигралась…
— Это нас не касается, — поджала губы Киёми.
— И то верно, — и лекарка ушла, оставив нас с Киёми наедине.
Повисло молчание. Киёми снова приняла за своё шитье, отсев от меня чуть подальше. Шло время, она напевала себе под нос, не обращая на меня внимания. А я думала.
У меня в голове крутилась мысль, дикая и безумная: а вдруг это кома? Вдруг я лежу в больнице, а все это — лишь галлюцинации поврежденного мозга? Но боль от недавнего укола была слишком реальной. Запахи были слишком яркими. А шепот… его невозможно было придумать.
Нет. Это было что-то другое. Необъяснимое. И если это правда, если моя душа каким-то образом перенеслась в это тело, в этот мир, то вариантов у меня не оставалось. Лечь и снова умереть я не собиралась. Мне нужно было сначала выжить, а потом построить новую жизнь. А для этого нужна информация. И нужны союзники. Киёми, с ее добрым сердцем, пока выглядела единственным кандидатом на эту роль.
Спустя пару часов она повела меня в трапезную. Длинный зал с грубыми деревянными столами, где молча сидели другие обитательницы обители в таких же серых одеждах. Еда представляла собой простую похлебку с зерном и тушеные овощи. Киёми посадила меня рядом с собой и… начала кормить с ложки.
Унижение охватило меня с новой силой. Я взрослая, самостоятельная женщина! Я сама зарабатывала на жизнь, сама оплачивала свою квартирку! А сейчас я сижу с открытым ртом, как птенец, и жду, когда в него положат еду. Руки лежали на коленях, тяжелые и непослушные. Я попыталась было заставить их подняться, схватить ложку — пальцы лишь слабо дернулись. В горле встал ком. Я хотела крикнуть: «Я сама!» Но издала лишь тихий, жалкий звук.
Слезы снова подступили к глазам. Но я сморгнула их. Гордость сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить. Я покорно открывала рот, глотала безвкусную похлебку и наблюдала. За монахинями. За их распорядком. За тем, как они смотрят на меня — с равнодушием, с легкой брезгливостью, с редкой искоркой жалости. Я слушала их разговоры и запоминала. Каждая деталь могла оказаться важной.
После еды Киёми отвела меня обратно в мою каменную комнатку. Она помогла мне лечь на жесткую лежанку, поправила одеяло — грубый, тонкий войлок. Ее лицо было усталым и печальным.
— Спи, дитя, — прошептала она. — Завтра будет новый день. Все наладится.
Подняв масляную лампу повыше, чтобы осветить себе путь, она уже собиралась уйти, повернулась к двери, когда во мне что-то перевернулось. Я собрала все свои силы, и заставила непослушные, чужие губы сложиться в нужную форму. Звук вышел сиплым, едва слышным. Простое слово, но каких усилий оно мне стоило.
— Спа… си… бо…
Я не сказала, а прошептала его. Но Киёми замерла на полпути к двери. Ее спина напряглась, и она медленно обернулась. Ее усталые глаза были широко раскрыты от изумления.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!