Глава 1: Портрет для слепого
Портрет для слепого
1
0
В пансионе пахло скипидаром и мокрой шерстью. Так пахнет дом, в котором давно не проветривали комнаты, но где каждое утро мыли полы. Мартин переступил порог, оставляя вереницу мокрых следов. Снаружи дождь стучал по жестяному навесу над крыльцом, ровно, как метроном.
Холл пансионата пустовал. Мартин вздрогнул, когда над его головой зазвенел потревоженный колокольчик. Этой трели оказалось достаточно, чтобы ближайшая к гостю дверь резко распахнулась ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель поместилась седая старушечья голова.
– Постояльцев принимаете? – спросил Мартин.
Старушка плотно притворила за собой дверь и молча двинулась к стойке регистрации.
– Мартин Крамер, реставратор, – представился мужчина. – Меня пригласили поработать с картиной. Вы, должно быть, пани Ядвига?
Старушка подняла взгляд, услышав собственное имя, но губы оставались сомкнуты, словно кто-то нарисовал тонкую линию у нее на лице. Несколько ячеек с ключами пустовали.
Склонив голову, старушка быстро записала что-то в журнале. Морщинистая рука выложила на стойку металлический ключ с массивным брелоком. Мартин кивнул и направился к лестнице – нижний ее ярус расходился в противоположные стороны. Слева на стене висел портрет мужчины в сюртуке девятнадцатого века без подписи, в деревянной массивной раме, прямо напротив него, на противоположной стене кто-то разместил подобных размеров зеркало, старое, венецианское, с потемневшей рамой. В нем отражался портрет: человек на полотне смотрел на себя. Профессиональный взгляд Мартина метнулся к картине.
– Автопортрет Крауса. Не закончен, – раздался снизу голос, сухой как папирус.
Мартин готов был поклясться, что Ядвига не разомкнула губ, но голос не мог ему послышаться.
– Интересный лак. Будет любопытно с ним поработать, – мужчина нагнулся ближе к полотну и осторожно коснулся его пальцем.
Ответа не последовало.
Ночью Мартин проснулся от чьего-то присутствия. Подскочив на кровати, он потянулся к ночнику, но не увидел никого в отблесках света. Ночную тишину нарушил тихий скрежет, словно кто-то провел ногтями по двери, а в следующее мгновение ручка опустилась – безрезультатно: перед сном Мартин привычно заперся. Из коридора послышалось неразличимое бормотание и шаги, но, когда мужчина распахнул дверь, за ней никого не было.
Странные ночные события к утру забылись. Неспешно позавтракав в компании немногочисленных постояльцев, Мартин направился к картине, намереваясь приступить к работе. Вчера он успел произвести беглый осмотр и подготовил необходимые инструменты. Какого же было его удивление, когда он заметил на портрете седую прядь. Должно быть сказались усталость после дороги или игра света, хотя раньше Мартин был внимательнее к деталям.
Третьи сутки шел дождь, по окнам скользили маленькие ручейки, а пансион оказался отрезан от мира. В нем не топили, Мартин спал в свитере, но к утру пальцы все равно немели.
Холл снова пустовал. Мастер разложил инструменты и погрузился в работу. Сняв верхний слой лака, он обнаружил еще один слой краски, словно картину переписывали. Мартин аккуратно очистил край лба и увидел шрам на виске.
За ужином к скромному количеству постояльцев добавился еще один – Томаш, мальчик лет десяти. Мартин пригласил его сесть рядом, и Ядвига тут же бросила на него строгий взгляд – должно быть, внук. Мальчишка лениво ковырял вилкой в тарелке, но стоило только Ядвиге отвернуться, доставал блокнот и рисовал.
– Покажешь? – полюбопытствовал Мартин.
Насторожившись, Томаш осмотрел гостя, оценивая позволительную степень доверия, и, не обнаружив опасности, положил рисунок на стол.
– Ты молодец.
Мартин не врал: в Томаше определенно жил художник. Сначала мужчина решил, что перед ним изображение Крауса, но быстро понял свою ошибку. На белом листе мальчик детально изобразил зеркало в массивной деревянной раме, а в нем – его самого. Вот только за спиной Мартина возвышалась темная фигура.
– И фантазия у тебя имеется.
Целый день Мартин провел за работой в одиночестве и в зеркале отражался один.
***
Утром шрам на портрете стал четче. Мартин ходил вокруг картины, рассматривая ее под разными углами, и убеждался в этом все сильнее. Списав все на собственное воображение, мужчина решил посвятить день изучению истории полотна. После завтрака, заручившись молчаливым согласием Ядвиги, Мартин залез в чулан и вытащил на свет дневник Крауса, бывшего владельца усадьбы. В чулане пахло мышами и сыростью, единственная лампа мигала. Некоторые страницы дневника выцвели, на других мелкий почерк становился нечитаемым, но Мартин не прекращал попытки понять написанное. Мужчина не слышал, как подошла Ядвига. Она замерла в дверном проеме, но смотрела не на дневник, а на зеркало в холле.
«… Я не хочу писать человека, меня интересует его отражение – в нем нет масок, оно честнее…Оно не знает старости, ждет. Сначала человек забывает знакомое слово, затем его перестают узнавать близкие. Потом он перестает узнавать себя… Последний портрет я писал со слепого – у слепых нет отражения в полном смысле. Я пытался запереть его в раме, но не закончил…»
Мартин в жизни не слышал ничего более безумного. Кто сказал ему, что картина в холле – это автопортрет? Кем вообще был этот Краус? Кого он рисовал и почему так отчаянно верил, что может запереть отражение в картине? Ответов на эти вопросы получить мужчине было не у кого. Мартин встал перед зеркалом. За его спиной, на противоположной стене висел портрет. В зеркале отражались оба: он и человек в сюртуке. У обоих на виске был один и тот же шрам.
За ужином Томаш снова что-то увлеченно рисовал в своем блокноте. Заметив заинтересованный взгляд реставратора, мальчик с заговорщицким видом ему подмигнул и положил рисунок на стол.
– Снова зеркало? – улыбнулся Мартин и нагнулся ближе.
В следующее мгновение улыбка сошла с его губ, а на переносице появились морщины. Томаш повторил вчерашний рисунок, вот только вместо темного силуэта за спиной Мартина оказался он же. И ухмылялся двойник совсем не по-доброму.
Выскочив из-за стола, мужчина побежал к картине. Поддавшись эмоциям, он выхватил банку краски, нашел кисточку и закрасил лицо на портрете. Если Краус и задумывал его как ловушку, то все было кончено.
В предрассветный час Мартин не спал: он прислушивался к звукам в коридоре, ждал шагов. Но в эту ночь у незримого гостя было занятие поважнее – до утра по зданию разносились скрежет и шорохи. А наутро слой нанесенной на картину реставратором краски исчез.
– Что ты сегодня рисуешь, Томаш? – спросил Мартин за завтраком у своего маленького соседа по столу.
Мальчик не поднял головы, его рука продолжала выводить линии, которые складывались в одному ему известный рисунок.
– Если это снова зеркало, то не страшно. Ты можешь мне показать, – предпринял еще одну попытку мужчина и, не получив ответа, похлопал мальчика по спине. – Томаш, что-то случилось?
– Кто такой Томаш? – большие детские глаза смотрели с любопытством, рука Мартина медленно сползла вниз.
***
Мартин ходил кругами по пятачку между лестничными пролетами. Он доходил до зеркала и поворачивал к картине, размышляя и пытаясь получить крупицы информации из пожелтевшего дневника. Судя по всему, Томаш провел достаточно времени рядом с зеркалом, чтобы утратить часть себя. Так в зеркале дело или в картине? Мартин ставил на второе, но видел, как часто Томаш поглядывал на стеклянную гладь. Мальчик боялся зеркала и потому смотрел в него чаще других. Страх – лучший напарник интереса.
Зашелестели старые страницы, Мартин отчаянно пытался найти выход. Сложенный пополам лист вылетел и мягко опустился на пол. Всего две строчки тем же почерком, рецепт как вернуть себя обратно и запереть свое отражение.
– Человек должен добровольно посмотреть в зеркало и сказать: «Это не я».
Отражение потеряет свою власть, не сможет заменить оригинал, но, если какая-то часть человека уже пострадала, не исчезнет ли она бесследно? Не поздно ли спасать Томаша? Способ казался мужчине странным, но ведь и зеркала должны хранить изображения, а не выпускать их на волю.
В стеклянной глади отражение Мартина двигалось верно, но с секундной задержкой. Мартин посмотрел на листок. А что, если он тоже под влиянием? Решив проверить действия заклинания на себе, он встал напротив зеркала и сказал:
– Это не я.
Отражение замерло, а после стало вести себя как прежде, неотделимо от оригинала. Рама холодила руки, как лед, когда Мартин снял портрет со стены и положил на пол лицом вверх. Человек в сюртуке улыбнулся. Лезвие реставраторского ножа вошло в холст с треском, как в сухую землю. Мартин резал полотно, пока под пальцами не остались только нити и краска.
***
К зеркалу Томаш так и не подошел, и Мартин оказался бессилен. Мальчику мешал страх, а после и Ядвига, заметив интерес постояльца к внуку, не выпускала его из виду. Мартин не знал, подействует ли ритуал. Он выбрал то, что было в его силах: уничтожил якорь. Томаш приходил в себя, но собственное отражение мужчины уже проснулось и больше не нуждалось в портрете.
Утром Мартин Крамер собрал вещи и выехал из пансионата. Он окончательно уничтожил то, что должен был восстановить. Оставаться было не за чем. Ядвига провожала его молча, за все это время она так ни разу и не повернулась к зеркалу спиной. Томаш, снова узнававший свое имя, сунул гостю в руку свернутую в трубочку страницу из блокнота. Снова зеркало, но Мартина в отражении больше не было, только темный силуэт без лица.
В поезде мужчина достал телефон из кармана и посмотрел время. На темном экране показалось его отражение. Оно улыбнулось на секунду позже Мартина, холодной, расчетливой улыбкой. Мужчина ничего не заметил. Он убрал телефон обратно, откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В отражении за его спиной стоял человек в сюртуке девятнадцатого века. За окном возвышались горы, и дождь стучал по стеклу, ровно, как метроном.
***
– Я бы хотела заселиться, – девушка улыбнулась неприветливой старушке за стойкой, но ответа не получила.
Поднимаясь в свою комнату, гостья замерла на лестнице, изучая портрет мужчины в сюртуке девятнадцатого века без подписи.
– Автопортрет Крауса. Не закончен, – раздался снизу голос, сухой как папирус.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!