Глава 20: Глава 20. Берег, с которого можно уйти

Глава 20. Берег, с которого можно уйти

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

После полудня он дал ей нож.

Кикимора видела это из пролома под настилом, где лежала у чехла, высунув голову. Видела плохо — снизу, через край сломанной доски, — но видела.

Его постель у восточной стены была разорвана. Шкура — та, на которой он спал, — изодрана клочьями там, где ночью мара рвалась из кикимориной петли и унесла с собой кусок. Покрывало висело лоскутами. Он стащил всё это на землю, к очагу, и позвал Любаву.

— Срежь рваное, — сказал он. — Что можно — сшей. Что нельзя — в огонь.

И снял с пояса нож. Тот самый. Рабочий, с деревянной рукоятью, обмотанной кожаным шнуром. Кикимора узнала его по шнуру — она сама его обвивала своей ниткой позавчера, когда прокладывала пути. Нитки на нём больше не было: он её снял.

Он протянул нож Любаве рукоятью вперёд. Как всегда.

Любава взяла.

Кикимора смотрела, как она работает. Любава села на землю у очага, у северного края — подальше от южного, от камня, — разложила шкуру на коленях и стала срезать рваное. Ровно. По краю. Клочья складывала в одну кучу — в огонь, — то, что ещё годилось, в другую. Работала быстро, сосредоточенно, левой рукой придерживала, правой резала. Левое запястье у неё было замотано тряпицей, и, когда она придерживала шкуру, лицо у неё морщилось.

Хозяин стоял рядом. Потом отошёл к двери — смотреть на небо.

Любава дорезала. Бросила клочья в огонь — они затрещали, задымили, запахло палёной шерстью. Сложила годное. Поднялась.

И сделала то, что кикимора видела краем, мельком, снизу, сквозь дым от палёной шерсти: опустила правую руку с ножом вдоль бедра. Не положила нож на доску у восточного края очага. Не протянула ему. Опустила вдоль бедра — и рука её прошла под накидку, к поясу, и вернулась пустой.

Кикимора не поняла. Она видела руку с ножом — и руку без ножа. Между ними была накидка.

Может быть, Любава положила его на землю. Может быть, в кучу годного. Может быть, кикимора не разглядела.

Иней в ней шевельнулся — слабо, будто сквозь сон, — и затих.

* * *

Хозяин вернулся от двери.

— Дождя не будет, — сказал он. — К ночи вызвездит. Холодно будет.

— Я на берег схожу, — сказала Любава.

Она сказала это просто. Как говорят «пойду за водой».

— Ульф вершу ставил. Велел проверить, пока его нет. Там рыба, наверно.

Он посмотрел на неё.

Кикимора видела его лицо снизу — сбоку, в отсвете огня. Он смотрел на Любаву так, как смотрел на всё: внимательно, спокойно. На её лицо. На замотанное запястье. На мешок, который она взяла с настила и привязывала к поясу — тот самый, с хлебом, тяжёлый.

— Мешок зачем?

— Рыбу класть. Не в руках же нести.

Он помолчал.

— Сходи, — сказал он. — К вечеру возвращайся. Посидим.

Посидим. Кикимора не знала, что значит это слово у него во рту. Он никогда так не говорил. «Ешь», «спи», «встань», «делай как знаешь». «Посидим» — никогда.

Любава кивнула. Не ему — в сторону.

Пошла к двери.

Кикимора смотрела ей вслед. Шаг у Любавы был медленный — болело плечо, болело запястье, ночь не прошла даром. Мешок бил по бедру. Накидка на плечах. Подшитый ворот Ингиной рубахи. Ульфова пластинка на шнурке.

У двери Любава обернулась.

Не на него — на свой настил. На пролом. Туда, где лежала кикимора.

Посмотрела — и вышла.

* * *

Под горку Любава спускалась медленно. Глина подсохла за день, но всё равно скользила, и она шла боком, держась за мокрую траву правой рукой, — левую берегла. Мешок тянул вниз. В мешке было: четыре хлеба в тряпице, свежие, вчерашние. Рыба. Обмотки. Войлок. Моток — ополовиненный. Тряпица с воском и иглой. Гребень.

Под накидкой, за поясом, в складке на левом боку, лежал нож. Плашмя. Рукоятью вверх. Она чувствовала его при каждом шаге — твёрдым, холодным краем под ребром.

Он не спросил про нож.

Она ждала, что спросит. Готовила ответ — на земле лежит, в кучу упал, сейчас найду. Он не спросил. Посмотрел на мешок, на руку, на неё — и не спросил.

Ей было от этого не легче.

* * *

Лодка лежала на месте. Носом на гальке, повыше, как она вытащила её на одиннадцатый день. Весло — вдоль борта. Запасное — под носом. Верёвка обмотана вокруг камня — наспех, как она тогда бросила. Её никто не перевязывал: Ульф ходил к верше берегом.

Любава подошла к камню. Размотала верёвку. Завязала заново — длинным концом к камню, коротким наружу, как учил Ульф, — и сразу потянула за короткий. Узел распался. Верёвка соскользнула с камня.

Работает.

Она положила верёвку в лодку. Отвязала мешок от пояса — поставила под скамью. Взяла весло. Перехватила правой — ладонью, всей, крепко, указательный палец больше не надо было отставлять: зажил. Левой — осторожно, у самого конца, где меньше нагрузки. Запястье отозвалось. Терпимо. Грести можно. Медленно — можно.

Положила весло вдоль борта.

Упёрлась руками в нос лодки. Толкнула.

Лодка поехала. Галька зашуршала под днищем — тот же звук, что на одиннадцатый день, тот же шорох, — и корма плавно, без рывка, сошла в воду. Лодка закачалась. Нос ещё лежал на гальке. Ещё один толчок — и она на воде.

Любава выпрямилась и посмотрела на тот берег.

* * *

День был тихий. Вода в заливе лежала гладкая, серая, чуть темнее неба. Ветра не было. Солнце — низкое, осеннее, уже клонилось к западу, но до темноты было далеко: если выйти сейчас, она будет у белого камня засветло. Или в первых сумерках. Как раз когда там зажгут огонь.

Белый камень было видно. Светлое пятно у воды на том берегу. Над ним — дым. Тонкий, ровный, серый. Кто-то топил.

Инга сказала: одна — да. Две ночи, может, больше. Ткать. Там говорят по-твоему. Инга сказала: если он придёт — не знаю.

Он может прийти. Он может пойти за ней — завтра, послезавтра, когда поймёт. Пешком вокруг залива — день. Или на соседской лодке. Может прийти и сказать Ингиным людям: моя. Отдайте. И они отдадут — или не отдадут. Она не знала.

Но сегодня — сегодня она могла уйти. Сейчас. Никто не держал. Никто не звал из дома её голосом. Ульф был за перелеском, на дальнем лугу, у сена. Мара — где-то, где её не видно, раненая. Он — дома, у очага, ждал, когда она вернётся с рыбой.

К вечеру возвращайся. Посидим.

Любава стояла у лодки и смотрела на дым.

Хлеб в мешке под скамьёй. Она пекла его вчера — ячмень, овёс, горох, — чтобы хватило сытости. Шесть. Четыре взяла. Она пекла их для этого: для белого камня, для чужого порога, для первой ночи у людей, где она будет стучать в дверь и показывать на себя — одна. Чтобы не просить сразу. Чтобы было что дать.

Она могла уйти.

Она знала, что может, — и именно поэтому стояла.

* * *

Потому что, если она уйдёт, — что останется в том доме?

Её нитка. Желтоватая, льняная, в левую руку ссученная. Внутри у него. Под кожей. Вплетённая в бледное, тугое, гладкое — в то, что держит рану открытой. Нитка, которую она отдала сама. Которую берегла для дороги. Которая теперь — дорога. Только не её.

Она не знала, далеко ли можно уйти от собственной нитки. Не знала, может ли он потянуть за неё через залив. Может быть, нет. Может быть, у белого камня она будет свободна, и будет ткать у чужих людей, и через год кто-нибудь, кто говорит по-нашему, повезёт её на восток, домой, к Ладоге. Может быть.

А может быть, однажды ночью она встанет с чужой постели и пойдёт к воде. Потому что он позвал. Её же ртом.

Встань.

Она вспомнила ночь. Свой рот. Его голос в нём. Себя — спящую, стоящую, — и как из неё вышло слово, которого она не говорила.

И ещё она вспомнила другое.

Руки под камнем. Кикимора рассказала. Женщины. Сухая, в синем рукаве. С мозолью швеи. И ещё — из соломы. Как кикимора. Держат. Ждут.

Он сейчас придёт.

Любава закрыла глаза и увидела их — так, как видят то, о чём рассказали: как они держат нитку и не отпускают. Как каждая — ближе к краю. Как каждая думает: меня — не так.

«Он нас туда же собирает», — сказала она сегодня утром. И кикимора не ответила. Только рука у неё дёрнулась.

Посидим.

Сегодня вечером. У огня. Все.

Если она уйдёт — он соберёт тех двоих. Без неё — может быть, не соберёт. А может быть, соберёт. Она не знала, нужна ли ему она для этого, или хватит её нитки у него под кожей. Не знала, что он с ними сделает. Знала только, что они станут — как те. Под камнем. Мара, которая две зимы спала у его стены. Кикимора, которая вынесла ей иглу из огня.

Иглу.

Любава открыла глаза и посмотрела на мешок под скамьёй. Там, на дне, в тряпице с воском, лежала материнская игла. С треснувшим ушком. Которая не шьёт. Которую затоптали в сор у порога, когда горел двор. Которую кикимора подняла — и больше двух недель держала в кармашке, в темноте, через дым и море, — и никому не сказала. Просто — чтобы Любава потом не искала.

А потом вынула себя из мешка. Чтобы остаться с ним. И соврала. И сделала тело из её рубахи, и шила волосы, и подшила ей ворот так, что тянет.

И ночью держала её — нет, не держала. Ночью оставила иглу ходить. И когда Любава ступила на нитку — ей дали дышать. Не из жалости: так вышло. Но так вышло.

А на восемнадцатую ночь — Любава вдруг вспомнила это так ясно, что вздрогнула, — на восемнадцатую ночь, когда её душили, нож оказался у неё под пальцами. Она тогда не думала, откуда. Он лежал у подушки, далеко, на ладонь дальше, чем надо, — она помнила, что положила его у подушки, далеко. А проснулась — нож в руке.

Кто-то подвинул.

Любава стояла у лодки и держалась за её борт.

Она не любила кикимору. Она её двадцать лет терпела, и ругала, и задабривала, и оставляла на лавке негодное, чтобы та отвела душу. Кикимора путала ей пряжу, рвала сети мужу, прятала иглы. Кикимора её предала. И мара — мара её душила. Не раз. Мару она не знала совсем, и знать не хотела.

Но они были — как те, под камнем. А он — собирал.

И её нитка — была у него.

* * *

Она поняла, что решила, когда руки сами взялись за нос лодки и потянули её обратно на гальку.

Не толкнули — потянули. Вверх, на берег, повыше. Она даже не заметила, когда решила: руки сделали это раньше, как делали всё в последние дни, — только в этот раз не его голос их вёл. Её.

Она вытянула лодку. Положила весло вдоль борта, как лежало. Взяла верёвку — и завязала. Хорошо. Не наспех, как в прошлый раз. Длинным концом к камню, коротким наружу. Проверила: держит. Ещё раз проверила.

Лодка должна быть здесь. Когда она вернётся. Когда сделает.

Потому что она вернётся. Она это знала так же твёрдо, как знала, сколько шагов от настила до двери. Она пойдёт туда, к нему, к огню, к его «посидим». Подойдёт — с полотном, перевязать. Он отведёт ворот — он отведёт, он ей доверяет, он думает, что она не может, — и она увидит свою нитку. И бледное под ней.

И разрежет.

Не шов. Не рубаху. То, что внутри. Бледное, тугое, старое — вместе со своей ниткой. Разом. Как обрезают привязь, когда лодку уносит.

А потом — назад. Сюда. С мешком. К этой верёвке, к этому узлу — короткий конец наружу. И к белому камню.

Она не знала, что будет, когда разрежет. Может быть, ничего. Может быть, он умрёт — у него рана, и всё это в ране, и, может быть, это — жизнь его. Она подумала об этом — и рука на верёвке на мгновение замерла. Не от жалости. От другого. От того, что внутри у неё — там, где была нитка, — дёрнулось и потянуло. К нему. Как тянуло всегда.

Ей хотелось, чтобы он посмотрел на неё так, как смотрел утром. Когда спросил: «Ну? Что там?»

Она знала, что хочется. И знала, что всё равно пойдёт и разрежет.

Это было не одно и то же — хотеть и делать. Она это поняла только сейчас, стоя на берегу с мокрой верёвкой в руках. Можно хотеть — и сделать другое. Можно тянуться — и резать. Мать говорила: сперва изнанку проверь, потом тяни. Изнанку она проверила.

Любава вытащила мешок из-под скамьи. Привязала к поясу. Тяжёлый — хлеб, рыба. Подумала: оставить в лодке? Тогда руки будут свободны. Тогда, если что, — сразу в лодку, и всё.

Не оставила. Если оставить мешок в лодке — значит, она уже знает, что вернётся сюда бегом. А ей нужно вернуться не бегом. Ей нужно подойти к нему обычно, как всегда. С мешком у пояса. С рыбой для него — хотя рыбы она так и не проверила. Как будто ходила к верше.

Она поднялась на первый уступ. Обернулась на лодку: лежит. Весло. Верёвка. Узел.

На том берегу, у белого камня, над водой поднимался дым.

Любава повернулась к дому и пошла вверх.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

20 из 22