Глава 9: Глава 9. Голос из дома

Глава 9. Голос из дома

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Любава не спала.

Она лежала на боку, лицом к стене, как он велел, и считала. Вещи она пересчитала ещё вечером, в последний раз, и больше не трогала мешок, чтобы не шуршать. Теперь считала другое. Сколько шагов от настила до двери. Двадцать два, если обходить столб. Сколько от двери до прохода в ограде. Сорок с небольшим. Сколько от ограды до заводи. Тридцать, но под горку, а горка после дождя скользкая, — значит, медленнее. Сколько гребков до белого камня, она не знала. Ульф показал ладонью по небу: до полудня, и ещё останется. Это если грести, как Ульф. Она гребла хуже.

Значит, дольше. Значит, выходить надо так, чтобы до темноты быть хотя бы на середине. Чтобы в темноте видеть огонь. Если там будет огонь.

Если там вообще кто-то будет.

Она лежала и не думала об этом. О том, что Инга могла показать не туда. Что слово, которое она приняла за «брат», могло значить «сарай» или «пастбище». Что люди у белого камня могут посмотреть на неё, на пленницу в чужой рубахе, с мешком, в котором три рыбы и войлок, — и отвести обратно. Хозяину. За награду или просто так, по-соседски.

Она не думала об этом, потому что, если думать об этом, нельзя было идти. А идти было надо.

* * *

Ожог на пальце подсох. Она потрогала его в темноте большим пальцем: корочка, под ней — ещё больно. Весло придётся держать иначе. Она вспомнила, как держала его на седьмой день, с Ульфом, и согнула пальцы в темноте, примериваясь: если обхватить ладонью, а указательный отставить — держится. Неудобно, рука устанет быстрее. Но держится.

Она вспомнила нож.

Рукоять с кожаным шнуром. Тёплая, когда взяла. Тяжелее, чем казалось. Он дал ей его просто так, не глядя, — как дают ложку. Подрежь. Положи туда же.

Она положила туда же.

Весь вечер потом думала: взять. Он лежит на доске у восточного края очага, рукоятью к ней, — она сама его так положила. Можно подойти ночью, взять и сунуть в мешок. Никто не услышит. Нож нужен в дороге больше, чем войлок. Хлеб резать. Верёвку. Если кто-нибудь у белого камня…

И не взяла. Потому что утром нож хватятся. Ульф хватится — он резал им рыбу каждое утро, первым делом. Он скажет хозяину. Хозяин посмотрит на доску, потом на неё. И всё поймёт — раньше, чем она успеет выйти за ограду.

Без ножа. Ладно. Без ножа шла от самой Ладоги.

* * *

Она не хотела думать о нём, но он всё равно приходил — как приходит в голову больной зуб, когда стараешься не трогать его языком.

Торстейн.

Она поймала себя на том, что думает его имя. Не «он», не «хозяин», не «тот, что жёг двор», — имя. Как думают имя мужа. Она разозлилась так, что села на настиле, и долго сидела, сжав кулаки, пока не прошло.

Приходил даже не он сам — его руки. Как он повернул её тогда, на второй день, ночью, когда что-то сидело у неё на груди. Легко, как ребёнка. Как придержал голову. Как сказал: «дыши». Она до сих пор помнила, как вцепилась в его запястье. Не оттолкнуть — удержаться. Она тогда тонула, а он был бортом.

Как он сказал: «Делай как знаешь. Это твоя работа».

Как сказал: «Не кусай. Зубы испортишь».

Каждое из этого было мелочью. Она так и думала — мелочь, — когда это случалось. Подумаешь, веретено. Подумаешь, мешки. Подумаешь, горшочек жира на ожог. Она брала мелочи и не благодарила, потому что благодарить того, кто сжёг твой двор, — это было бы уже не мелочью.

Но мелочи складывались. Как стежки. Каждый ничего не держит, а вместе держат так, что не порвёшь.

А потом был шестой день.

Она не хотела вспоминать шестой день. Её щёки и сейчас горели в темноте, когда вспоминала. Как она стояла у стана и вдруг обнаружила, что заплетает косу. Что повязывает голову чистым полотном, как жена. Как ставит его миску к огню — пустую, — чтобы не остыла. Как стоит лицом к западной стене и ждёт, что он войдёт оттуда, с берега, мокрый, и скажет… Она не знала, что он скажет. Она ждала, что скажет.

Он вошёл через дверь, в сумерках. Спросил: «Не ждали?»

Она сказала: «Не ждали».

С тех пор она знала про себя одну вещь, которую не хотела знать. Что тело её ждёт его — само, без спроса, как собака ждёт хозяина у порога. Что руки помнят, где стоит его миска. Что когда он проходит мимо, она выпрямляется прежде, чем решит выпрямиться.

Это было хуже, чем страх. Страх был понятный. А это — как если бы у тебя в избе завёлся кто-то, кто передвигает вещи, пока ты спишь, и ты не можешь его выгнать, потому что он — это ты.

Значит — уходить. Пока ещё можешь посчитать шаги до двери. Пока ещё помнишь, что считаешь их для того, чтобы выйти, а не чтобы встретить.

«Беру только то, что для дела, и коплю на дорогу, — думала она, — значит, всю он меня не возьмёт». Она повторяла это себе каждый вечер, с самой дороги, как мать когда-то повторяла: сперва изнанку. Сперва изнанку проверь, потом тяни.

Изнанка этого дома была — дым на том берегу. Белый камень. Кто-то, кто говорит по-нашему.

* * *

Утро одиннадцатого дня было тихое.

Ветра почти не было. Вода в заливе лежала гладкая, серая, как олово. Небо — низкое, но без дождя. Любава вышла с вёдрами, посмотрела на воду и подумала, что такого дня может больше и не быть.

Она весь день делала то же, что всегда. Ткала. Носила воду. Чистила котёл песком. Чтобы ничего не было иначе. Чтобы, если он посмотрит, — не увидел.

Он не смотрел. С утра возился с упряжью, потом ушёл к хлеву, потом вернулся и лёг на свою постель у восточной стены — днём, чего обычно не делал. Лежал на спине, закинув руку за голову. Может быть, спал. Любава не подходила проверить.

После полудня Ульф собрался к соседям — ненадолго, отнести долг, бочонок чего-то, и вернуть верёвки, которые брал. Показал Любаве на солнце, потом чуть ниже: вернусь, мол, когда опустится. Ушёл по северной тропе с бочонком на плече.

Любава смотрела ему вслед, пока он не скрылся.

Потом посмотрела на солнце. Потом на воду.

Потом на очаг. Около очага, на жерди, висела её старая рубаха. Она постирала её вчера, и рубаха так и не высохла до конца: висела тяжёлая, серая, рукава раскинуты, пустой ворот. Любава подумала, что жалко её бросать. Хорошая рубаха, материнский лён. Можно было бы скатать мокрую и положить в мешок — высохнет потом.

Не стала. Мокрая — тяжёлая. И если он проснётся и увидит, что рубахи на жерди нет, — спросит.

Пусть висит. Пусть думает, что я вернусь за ней.

Она одёрнула на себе Ингину рубаху, накинула на плечи накидку, привязала мешок к поясу — так, как всегда носила, так что ничего необычного, — и взяла вёдра. Пустые. Пошла к двери.

У двери обернулась.

Дом был полутёмный, дымный, тёплый. Очаг тлел. На восточном конце, на широкой постели, лежал он, — она видела только тёмную груду покрывала и вытянутую руку. Ничего не шевелилось. Корзина с шерстью у стана. Её настил, её овчина, пустая теперь. Рубаха на жерди.

Она подумала: десять дней. Десять дней я тут жила.

Потом вышла.

* * *

Вёдра она оставила у ограды, у прохода — поставила рядом, аккуратно, как ставят, когда отлучаются на миг. Если кто увидит — подумает, что она пошла к воде и вернётся.

Под горку она почти бежала. Глина была скользкая, она упала один раз на колено, вскочила, не отряхиваясь. Мешок бил по бедру. В мешке была рыба, лепёшки, войлок. И та, что в чехле, — Любава подумала о ней мельком, на бегу, с непонятной для самой себя злой нежностью. Едет. Хоть и вредная, хоть и полезла в чужую работу, а своя. Последняя из дома. Не бросать же.

Лодка лежала там, где всегда, — носом на гальке. Весло — вдоль борта. Запасное — под носом.

Любава подошла к камню. Нашла узел. Короткий конец.

Пальцы у неё тряслись так, что она не сразу его ухватила. Ухватила. Потянула.

Узел распался. Верёвка соскользнула с камня и шлёпнулась в воду.

Любава стояла и смотрела на неё. Верёвка лежала в воде, мокрая, тёмная. Ничем не привязанная. Лодку держала только галька под носом.

Это было так просто, что она чуть не засмеялась.

Она отвязала мешок от пояса и положила в лодку, на дно, под скамью. Взяла весло — перехватила, как решила ночью: ладонью, указательный отставить. Держится. Положила обратно. Вытянула из воды конец верёвки и бросила в лодку, чтобы не волочился. Упёрлась руками в нос.

Лодка двинулась. Чуть-чуть — галька зашуршала под днищем. Ещё немного, и она будет на воде. Ещё немного — и Любава сядет, возьмёт весло и оттолкнётся.

Она подняла голову и посмотрела на тот берег.

Дым был. Тонкий, серый, ровный. Под ним — белое пятно у воды. Камень. До него было далеко, но его было видно, и это значило, что он есть.

Любава упёрлась в нос лодки и толкнула ещё раз.

И тогда из дома её позвали.

* * *

Не её.

Голос шёл сверху, из-за ограды, — оттуда, где стоял дом. Громкий, как окликают человека с крыльца на двор. Женский.

Её.

— Ждан! Иди ешь! Пока горячее! Я дважды греть не стану!

Любава застыла с руками на носу лодки.

Это был её голос. Не похожий — её. Она знала его так, как не знала больше ничего на свете: изнутри, по тому, как он отзывается в груди, когда говоришь. Этот голос был немного сердитый, немного усталый, с той самой ноткой в конце, где она всегда чуть повышала голос, на «стану», — потому что Ждан никогда не шёл с первого раза. Она кричала так много лет. Каждый вечер. С крыльца на двор, где он возился с сетями.

Здесь никто не знал этого имени.

Она никому его не говорила. Ни ему, ни Ульфу, ни Инге. Ни на дороге, ни здесь. Только один раз — вслух, сама себе, тем утром, после сна, когда проснулась и сказала в пустоту: «Мне дом снился. Ждана звала есть».

Тогда её слышала только та, что в мешке.

Мешок лежал в лодке под скамьёй.

— Ждан! — снова позвал голос. — Ну иди же!

Любава обернулась.

Дом стоял на взгорке, тёмный, приземистый, с дымом над крышей. Дверь была открыта — она сама оставила её приоткрытой, уходя, — и в двери светилось: огонь, отсвет, тёплое пятно. В этом пятне кто-то стоял.

Отсюда нельзя было разглядеть, кто. Фигура. Тёмная на светлом. Женская — по тому, как стояла, по наклону головы, по тому, как была поднята рука. Рука делала что-то знакомое — черпала, переносила, ставила. Любава видела это движение тысячу раз. Изнутри своего тела.

Фигура стояла в глубине, против двери. Там, где Любава стояла каждый вечер, подавая ему миску.

— Ждан, — сказал голос в третий раз, тише, почти ласково, как говорят, когда уже не сердятся, а только ждут. — Иди. Остынет.

Любава стояла у воды.

Лодка была почти на воде. Весло было в ней. Мешок был в ней. Верёвка была отвязана. Тот берег был виден. Дым был виден. Белый камень. Кто-то, кто говорит по-нашему. Ещё один толчок — и всё. Ещё один толчок, и сесть, и взять весло, и грести, и не оборачиваться, и никогда больше не слышать этого голоса.

Своего голоса.

Она поняла — без слов, сразу, всем телом, — что если она сейчас уйдёт, то голос останется там. В его доме. У его очага. Будет звать его есть её голосом, подавать ему миску её рукой, стоять на её месте. Её «пока горячее». Её «дважды греть не стану». Её Ждан. Всё, что у неё осталось от той жизни, всё, что она не отдала ему, всё, что было только её, — кто-то взял и надел на себя. Как она надела Ингину рубаху.

Она не могла это оставить. Не могла уплыть, не узнав, кто.

Это было глупо. Она знала, что это глупо. Знала, что надо толкнуть лодку и сесть. Что если вернуться, второго такого дня может не быть. Что он проснётся. Что Ульф вернётся. Что вёдра у ограды стоят, а её нет.

Она знала всё это и стояла.

Потом вытащила мешок из-под скамьи. Привязала к поясу. Положила весло вдоль борта, как лежало. Вытянула лодку обратно на гальку, носом, повыше. Подняла мокрую верёвку, обмотала вокруг камня — не узлом, наспех, — чтобы не уплыла.

И пошла вверх.

Не быстро. Ноги не шли быстро. Глина скользила. Она поднималась, держась за мокрую траву, и с каждым шагом свет в двери становился ближе, и фигура в свете становилась яснее — плечо, голова, рука с ковшом, — и ей казалось, что фигура тоже становится ближе, хотя та стояла на месте.

На середине горки она остановилась перевести дух. Наверху, за оградой, у прохода, стояли её вёдра. Пустые.

— Ждан, — сказал голос в доме. Совсем тихо теперь. Так тихо, что она скорее угадала, чем услышала.

Любава подумала: это не Ждан. Ждан умер два года назад, утонул осенью, его сети нашли, а его — нет. И это не я.

Тогда кто?

Она поднялась на последний уступ, прошла мимо вёдер, мимо ограды, через двор, к открытой двери. Ей надо было посмотреть. Только посмотреть. Потом она вернётся к лодке. Потом — уйдёт.

Она подошла к двери и заглянула внутрь.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

9 из 22