Глава 16: Глава 16. Начатое нельзя отпустить

Глава 16. Начатое нельзя отпустить

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Ульфа забрали затемно.

Кикимора слышала, как они пришли: скрип колёс на северной тропе, фырканье лошади, голоса — мужской, грубый, и мальчишеский, Ингиного сына. Ульф ждал их у ограды с мешками и верёвками с самой первой серости. Он не заходил попрощаться. Только у двери постучал костяшками по косяку — два раза, как стучат, когда уходят из своего дома ненадолго, — и сказал что-то в темноту. Кикимора разобрала: «два». И ещё одно слово — то, что он говорил серой корове, когда хотел, чтобы она стояла смирно.

Любава вышла его проводить. Вернулась с пустыми руками. Ульфа она провожала так, как провожают того, кого видишь в последний раз и знаешь это, а он не знает.

Скрип колёс затих за перелеском.

* * *

Днём Любава пекла хлеб.

Хлебы были другие, чем на седьмой день: плотнее, толще, круглые, с ладонь. Ячменная мука, немного овсяной, горсть толчёного гороха из Ульфова мешка — чтобы держали сытость. Она месила долго, сосредоточенно, и руки её делали то, что делали всю жизнь, — только иначе: бережнее, будто тесто было живое и могло обидеться. Она пекла на той же каменной плите, на углях. Переворачивала уже не пальцами — щепкой. Правый указательный палец давно зажил, на подушечке осталась только гладкая розовая кожа. Но она его берегла.

Хлебов вышло шесть. Любава дала им остыть на доске, завернула четыре в чистую тряпицу и положила в мешок. Два оставила на полке — на виду, чтобы было видно, что хлеб есть, что напекли на всех.

Мешок стоял на её настиле. Тяжёлый. Хлеб, рыба, обмотки — новые, из сукна, — войлок, моток, тряпица с иглой и воском, гребень. Костяная пластинка Ульфа висела у неё на шее, поверх ворота.

Кикимора лежала под настилом, рядом со своим чехлом, в пустоте под доской, и чувствовала этот мешок над собой. Пахло хлебом. Свежим, тёплым, настоящим. Так пахло в старом доме в хлебный день.

Она знала, что значит этот хлеб.

Иней в ней знал тоже. Он шевелился с утра, с того мига, как Любава поставила тесто, — не одобрительно и не сердито. Беспокойно. Как беспокоится собака, когда хозяин достаёт дорожный мешок.

* * *

Хозяин собрался к вечеру.

У соседей за перелеском разгружали лодку с зерном — это кикимора поняла из того, что он сказал Любаве, — и звали всех, у кого есть руки. Ульфа не было, значит — он. Вернётся ночью. Может, к полуночи. Может, позже.

Он стоял у двери, уже в накидке, и смотрел на Любаву. Она сидела у очага с веретеном.

— Брус не клади, — сказал он. — Я на защёлку закрою. Сам открою, когда приду.

— Хорошо.

— Корову закрой. Кур.

— Закрою.

Он постоял ещё. Смотрел он не на Любаву, а на её настил. На мешок. На то, как он стоит: набитый, завязанный, у самого края, ближе к проходу, чем обычно.

Ничего не сказал.

Ушёл. Кикимора слышала, как он опускает снаружи деревянную защёлку — тихий стук дерева о дерево. Изнутри защёлку поднимали за шнурок: он не запер Любаву — только прикрыл. Потом шаги — по двору, через ограду, на северную тропу. Левая нога мягче правой. Всё тише.

Любава сидела у очага и пряла, пока шаги не затихли совсем.

Потом остановила веретено. Положила его на колени. И долго сидела не шевелясь, глядя на дверь.

Кикимора не знала, о чём она думает. Но сама считала то же: ни Ульфа, ни его. До полуночи — точно. Лодка у камня. Весло в лодке. Хлеб в мешке. На том берегу, когда стемнеет, — кикимора видела это с ней вместе прошлые вечера, через щель в двери, — горит огонёк. Маленький, жёлтый, у самой воды. У белого камня.

Сегодня.

Любава встала, взяла светильник и пошла закрывать корову.

* * *

Мара пришла, едва за Любавой закрылась дверь.

Кикимора почувствовала её через свои нитки вдоль его постели — те, что он разрешил оставить. Холод. Тяжесть. Вмятина у стены прогнулась.

Хозяина не было. Его место было пустым — широкая вмятина с краю, холодная. А мара пришла. Легла на своё место, к стене, и стала ждать. Как ждала каждую ночь две зимы — даже тогда, когда его не было.

И нашла кикиморину нитку под собой.

Вчера она её придавила. Сегодня не стала. Кикимора почувствовала, как холодная граница прижимается к её работе — и тянет. Не давит — тянет: вытаскивает из-под шкуры, из-под покрывала, из щели между настилом и стеной. Выдёргивает, как выдёргивают из своей постели чужой волос.

Кикимора выбралась из-под настила. Не вся — малым телом, тем, что с локоть, серым. И пошла по своей нитке на восток. Вдоль северного прохода, мимо столбов, — к его постели. Туда, где её работу выдёргивали.

Она шла и думала: не отдам.

— Убери, — сказала мара, когда кикимора добралась.

Мара лежала у стены — длинная, тёмная, — и держала в пальцах кикиморину нитку. Кикимора коснулась её своей — и они могли говорить.

— Он оставил, — сказала кикимора.

— Не для тебя.

— Мне. Он сказал: оставь. Пусть будет.

— Мне он сказал: никто не помешает. — Мара потянула нитку сильнее. — Ты мешаешь.

— Его нет. Чему я мешаю? Его нет.

— Он придёт.

Мара сказала это — и кикимора вздрогнула. Не от слов. От того, как они прозвучали. Так говорили руки в щели. Тем же голосом. С той же надеждой.

Он сейчас придёт.

Мара, кажется, не заметила. Мара тянула нитку.

* * *

Кикимора ударила первой.

Не рукой — работой. Она взяла иглу — целую, костяную, из футляра у стана, которую утащила ещё на девятнадцатый день и держала при своей работе у его постели, — и провела нитку туда, где чувствовала мару. Туда, где холод был гуще всего. Где вмятина у стены прогибалась под тяжестью. Провела и затянула петлю — чтобы поймать. Чтобы прихватить к постели, к шкуре, к настилу, — как прихватывают к ткани заплату.

Петля легла ровно. Хорошо легла.

И ничего не поймала.

Кикимора почувствовала это сразу: нитка прошла сквозь холод, как сквозь туман над водой, и петля стянулась на пустом. На шкуре. На покрывале. На том месте, где мары было много — и где её не было вовсе. Вмятина у стены была следом, а не телом. Мара лежала в ней, как лежит в постели память о человеке, который встал: тяжесть есть, а взять нечего.

Мара не засмеялась. Мара прижала.

Кикимора почувствовала это всем телом. Сверху — холодная, плоская, огромная тяжесть, как будто на неё положили мокрую дверь. Она легла на кикимору, на малое её тело, на плечи, на голову, — и придавила к настилу. Так, как придавливала Любаву во вторую ночь. Так, как придавливала Ульфа.

Кикимору вдавило в доски так, что ни одна нитка не шевелилась.

А потом она поняла другое.

Под этой тяжестью было что-то. Там, где мара давила, — на плече, у самой шеи, — тяжесть была не туманом. Она была краем. Плотным, холодным, гладким — тем самым краем, что она нащупала ещё в первые ночи. Тем, что давит, — и чего можно коснуться. Потому что, чтобы давить, мара должна была быть. Здесь. В этой точке. Плотно.

Кикимора перестала вырываться. Подождала, пока тяжесть ляжет на плечо ещё плотнее.

Потом провела иглу — рядом с местом нажима, сквозь свою же шерсть, сквозь шкуру под собой, — и, возвращая, подцепила самый край холода. На волос. Выбрала немного. Совсем немного.

Мара попробовала поднять руку.

И шкура поднялась вместе с ней.

* * *

Мара закричала — не голосом. Кикимора почувствовала крик через касание, через петлю, через иглу: не боль, а удивление. Злое, оскорблённое удивление. До этого мара касалась, сколько хотела, и уходила, когда хотела. Её никто никогда не держал.

Теперь — держали. Одна точка. Одна петля. Край её плеча — пришитый к шкуре на его постели.

Мара рванулась. Кикимора удержала. Мара рванулась сильнее — и кикимора почувствовала, как поддаётся не мара, а шкура: шерсть рвётся, лезет клочьями, расползается под петлёй. Мара уходила — вместе со шкурой. С клоком покрывала. С кикимориной ниткой в нём.

С её работой.

Кикимора отпустила: держать было не за что — всё, во что она вшила край мары, ушло вместе с марой, порванное. Её нитки вдоль его постели — разрешённые, оставленные, «пусть будет» — лежали теперь на полу, мёртвые, вперемешку с клоками шерсти.

Мара отпрянула к стене — и содрала с себя клок шкуры, с плеча, а вместе с клоком отошло что-то от неё самой. Тёмное. Как отходит кожа с волдыря.

Мара заплатила.

Кикимора — тоже. Её работы у его постели больше не было.

Она поползла назад. На запад. По своей нитке под настилом, по северному проходу — к Любавиному месту. К чехлу. К себе.

Мара пошла за ней.

* * *

Любава вошла, когда кикимора была на полпути.

Кикимора услышала, как стукнула дверь, как Любава ставит у порога светильник — на землю, у самой стены, где он никому не мешал, — как отряхивает подол. Корова закрыта. Куры закрыты. Всё.

Любава шла к своему настилу. Быстро, решительно, — так, как шла к лодке на одиннадцатый день, пока не услышала голос. За мешком.

Она дошла до настила как раз тогда, когда туда доползла кикимора.

И как раз тогда, когда туда дошла мара.

Кикимора видела, как это случилось, — снизу, с края настила, куда успела вскарабкаться. Любава нагнулась за мешком. Протянула руку. Мара — длинная, тёмная, потерявшая там, у его постели, клок плеча — шла за кикиморой, вдоль прохода, пригнувшись, как идёт за мышью кошка. Кикимора нырнула под Любавину руку, к краю настила, к доскам. Мара потянулась за ней.

И наткнулась на Любаву.

Не нарочно: мара не смотрела на женщину, мара смотрела на неё. Но Любава была там — живая, тёплая, плотная, — стояла между ними, нагнувшись к мешку. И мара, потянувшись за кикиморой, легла на неё.

На плечо. На спину. Всей тяжестью.

Любава вскрикнула. Её прижало — к краю настила, к столбу у изголовья. У неё подогнулись колени. Она ухватилась за столб обеими руками, и мешок выскользнул из пальцев и шлёпнулся обратно на настил.

Мара не отпустила.

Маре нужна была опора: чтобы давить, надо во что-то упираться, а в тумане упираться не во что. Мара упёрлась в Любаву, как упираются плечом в косяк, когда хотят выбить дверь.

И стала давить оттуда — через Любаву — на кикимору.

* * *

Любава пыталась уйти.

Женщина рвалась к двери. К светильнику на земле у порога, к щели под дверью, за которой была ночь, тропа, лодка и огонёк у белого камня. Она поворачивалась к двери плечом — и давление поворачивалось вместе с ней. Делала шаг — давление шло за ней шаг. Как идёт за человеком мокрое полотно, в которое он завернулся.

— Пусти, — сказала Любава сквозь зубы, в воздух. Мары она не видела — чувствовала. — Пусти!

Мара не слышала её. Мара была занята кикиморой.

Кикимора лежала на краю настила, у самого изголовья Любавиной постели, и держала свою нитку. Ту, что вела на восток, к его постели, — уже пустой, ненужной. И ту, что вела к доске у восточного края очага.

К ножу.

Она не думала. Это было так же, как на восемнадцатую ночь: она увидела, что надо, — и сделала. Только тогда нужно было подтолкнуть рукоять на ладонь. А сейчас — через весь дом.

Она потянула.

* * *

Нож лежал на доске у восточного края очага, на своём месте. Хозяин положил его туда позапрошлой ночью, когда Любава порезалась, — рукоятью к себе. Кикимора ещё вчера, когда прокладывала пути, обвила его рукоять своей ниткой — тонко, незаметно, по кожаному шнуру. На всякий случай. Так она это себе тогда объяснила.

Теперь она потянула.

Нож сполз с доски. Упал на землю — плашмя, с глухим стуком. Кикимора повела его. Не по воздуху — по земле, низко, лезвием вперёд, — туда, куда шла её нитка: вдоль очага, но не к огню, а южнее, мимо углей, по краю, обходя тёплый камень — не ближе, чем на ладонь. Мимо лавки у очага — под ней, между ножек, где её нитка была натянута крест-накрест. Потом на запад. К столбу. К Любавиному настилу.

Это было медленно. Нож был тяжелее, чем кажется, когда его держит человек. Он цеплялся за неровности, за камешки, за щепки. Кикимора тянула его, как тянут через двор тяжёлый мешок: рывками, переводя дух. Лезвие не резало нитку — она держала за рукоять, за шнур, — но острие царапало землю, и кикимора слышала этот звук, тонкий, скребущий, и боялась, что мара тоже его слышит.

Мара слышала.

Кикимора почувствовала, как тяжесть на ней становится плотнее. Мара почуяла — не что именно, а только: что-то ползёт к ней по земле, — и давила теперь сильнее, торопливее, пытаясь собрать кикимору, прижать, лишить её рук прежде, чем то, что ползёт, доползёт.

Любава у столба хрипела. Её прижимали тоже — через неё мара давила вниз.

Нож дошёл до края настила.

Кикимора подтянула его ближе. Ещё. Рукоять — к себе. Лезвие — вверх, к Любавиному плечу. К тому месту, где мара лежала на ней всей тяжестью. Где была плотной. Где была краем.

Где был тот самый край — тот, который кикимора уже прихватила своей петлёй у его постели. Петля порвалась вместе со шкурой, но след остался: кикимора чувствовала его, как чувствуют на ткани место, где только что был узел. Правое плечо мары. То, что давило на Любаву справа.

Кикимора подвела нож.

* * *

Сталь легла на край.

Кикимора видела это — снизу, близко, при тусклом свете светильника у порога. Лезвие коснулось тёмного, плотного, холодного — там, где мара прижималась к Любавиному плечу справа. И тёмное перестало совпадать с собой.

Оно не порезалось — отошло. Как отходит от кожи мокрая ткань, когда между ними проводят лезвием. Только у мары под этой тканью не было кожи. Там, где отошло, остался провал. Пустое место, на котором больше не было ни тяжести, ни холода, ни мары. Как будто у мокрой тени вырезали кусок — и сквозь вырез видно столб.

Мара закричала.

Голосом. Вслух. Не сипом сквозь зубы, как на восемнадцатую ночь, — криком. Это был не тот звук, каким она пугала людей во сне, — тот был низкий, долгий, нарочный, как вой ветра в дымнике. Этот был короткий. Тонкий. Сорванный. Как кричит человек, который схватился за горячее и не успел подумать, кричать или нет.

Мара отдёрнулась. Правая сторона её — та, что была на Любавином правом плече, — повисла, перестала давить, будто её вдруг стало не хватать на собственное усилие. Мара пыталась прижать снова — тёмное тянулось к плечу — и не могла. Правая сторона не слушалась. Приходила не туда. Опаздывала. Проскальзывала, как нога на мокрой глине.

Любава глотнула воздуха — со всхлипом.

Кикимора ждала, что сейчас мара уйдёт. Отпустит. Растворится в стене, как ушла на восемнадцатую ночь, когда Любава достала её ножом во сне.

Мара не ушла.

Мара сжалась. Она собирала себя — не всю, только часть: то, что ещё было ей подвластно. Левую сторону. Корпус. Она убрала всё лишнее, всё, что висело и тянулось, всё, что было ей теперь не по силам держать, — и осталась меньше, плотнее, злее. И левой стороной — целой — прижалась к Любаве снова. К левому плечу. К левому запястью, которым Любава держалась за столб.

Не так сильно, как раньше. Но держала.

* * *

Любава стояла у столба, прижатая. Мешок лежал на настиле, в шаге от её руки. Светильник горел у порога. Дверь была на защёлке — не на брусе, — и за ней была ночь, и тропа вниз, и лодка, и огонёк у белого камня.

Шаг до мешка. Два десятка с лишним — до двери.

Любава не могла сделать и одного.

Кикимора лежала у неё под ногами, на краю настила, и держала нож. За рукоять, через шнур, всеми нитками, которые ещё были при ней. Лезвие смотрело вверх — туда, где правая сторона мары теперь висела пустая, бессильная, раненая.

Иней в кикиморе шевелился. Не сказать, что одобрял. Не сказать, что противился. Просто шевелился — будто прислушивался к чему-то далёкому. К дороге. К северной тропе. К соседям за перелеском, где разгружали зерно.

Кикимора не прислушивалась вместе с ним. Ей было некогда.

Мара была ранена — но мара была здесь. Мара держала Любаву левой стороной. И мара знала теперь, где кикимора: у самых её ног, на краю настила, рядом с тем местом, где под доской лежал чехол.

Кикимора стала стягивать опоры.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

16 из 22