Глава 4: Глава 4. Каждой отдельно

Глава 4. Каждой отдельно

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Мешки для сена были гнилые.

Ульф притащил их из кладовой целую охапку, вывалил у двери и показал Любаве: вот, чинить. Мешки пролежали год в сырости, у двух вывалилось дно, у остальных разошлись углы, и всё пахло мышами. Ульф показал на север, на два пальца, на мешки, — кикимора уже узнавала этот разговор: поездка, сено, двое суток. Не сейчас. Потом. Когда будет погода.

Любава села чинить. Ульф дал ей толстую иглу из рога и моток грубой пеньки и ушёл к хлеву.

Она прошила первый мешок по-своему, и кикимора одобряла: углы Любава не просто стягивала, а подкладывала изнутри лоскут, сложенный вдвое, и прошивала через него, крест-накрест. Так угол держал. Так угол не расползётся, когда в мешок набьют сено и закинут на плечо. Это было дольше. Это съедало пеньку.

Ульф вернулся к полудню, посмотрел, сколько сделано, — два мешка из девяти — и сказал что-то сердито. Потом взял третий мешок и показал, как надо: стянуть угол пенькой, перехлестнуть, завязать. Раз — и готово. Пальцы у него слушались плохо, узел вышел кривой, но угол стянулся.

Любава посмотрела на его угол. Потом на свой.

— У тебя порвётся, — сказала она по-своему.

Ульф не понял. Махнул рукой: быстрее, быстрее, вот так.

Любава взяла его мешок, развязала его узел и начала угол заново — со своим лоскутом.

Ульф покраснел. Сказал ещё что-то, громче. Кикимора по голосу поняла: работник не злился по-настоящему, ему было обидно. Он показал хорошее, простое, а пленница взяла и распустила.

Хозяин стоял у очага. Он всё видел — кикимора не сомневалась, — но не вмешивался. Ждал. Любава это почувствовала: кикимора заметила, как у неё на мгновение застыли руки. Потом женщина встала, подошла к нему и остановилась на расстоянии вытянутой руки — не ближе.

— Можно я по-своему?

Кикимора слышала, чего ей стоило это «можно». Дома Любава ни у кого не спрашивала, как ей шить. Последние полгода перед набегом — ни у кого, даже у свекрови. Этим она и гордилась. А теперь стояла перед чужим мужчиной и спрашивала разрешения прошить мешок для его сена.

Хозяин посмотрел на мешки, на её угол, на угол Ульфа.

— А в чём разница?

— Его порвётся. Мой — нет.

— Долго.

— Зато один раз.

Он кивнул. Повернулся к Ульфу и сказал ему по-своему коротко — кикимора разобрала только имя. Ульф пожал плечами, бросил мешок и ушёл. Обида у него, видно, прошла быстро: он ушёл насвистывая.

— Делай как знаешь, — сказал хозяин Любаве. — Это твоя работа.

Он не взял её мешок посмотреть, не потрогал угол. Ушёл, оставив её с девятью мешками и её способом.

Любава вернулась на место. Села. Взяла иглу.

Любава шила — и злилась. Не на Ульфа и не на хозяина — похоже, на себя. Стежки пошли резче, крупнее, и на четвёртом мешке она так дёрнула пеньку, что та лопнула. Любава посмотрела на лопнувшую нитку и остановилась. Долго сидела не шевелясь. Кикимора догадывалась — сама думала бы о том же: о том, что ей приятно. Что её спросили «в чём разница», выслушали и дали. Что мешки для сена будут прошиты её швом. Что ей было приятно — и что ей не должно было быть приятно.

Потом она связала пеньку и продолжила. Ровнее.

К вечеру было готово семь мешков. Любава сидела на низкой скамье так долго, что, когда попыталась подняться, ноги не послушались: она качнулась и опёрлась о столб.

Хозяин проходил мимо с охапкой дров. Бросил дрова у очага, подошёл и подал ей руку.

— Встань, — сказал он. — Ноги затекли. Встань, пройдись.

Он сказал это просто, по-домашнему, тем голосом, каким говорят «ешь» или «спи». Но кикимора заметила, что Любава встала раньше, чем взяла его руку. Руку она так и не взяла. Встала сама, опираясь на столб, — но встала сразу, на первое слово, будто тело услышало его прежде, чем она решила.

И ещё кикимора заметила другое.

Она в тот день держала нитку под настилом — до самого восточного конца, тонкую, едва живую, — и через эту нитку чувствовала постель хозяина. Узкую вмятину у стены. Днём в ней ничего не было: днём там было просто холодное место.

Когда он сказал «встань», вмятина шевельнулась.

Не сильно. Как шевелится спящий, когда слышит сквозь сон знакомый голос: поднимает голову, прислушивается — его? не его? — и, поняв, что звали не его, опускает обратно.

* * *

Потом хозяин пошёл загонять на ночь корову — серую, старую, с обломанным рогом, ту, что не давалась Ульфу и норовила прижать к стене. Взял с крюка у двери недоуздок.

Недоуздок был плетёный, из льняной верёвки, и конец у него был размочаленный: распушился, разлохматился, рассыпался прядями, — его давно пора было подрезать. Кикимора увидела этот конец ещё в первый день. Он раздражал её, как раздражает хозяйку грязное пятно на столешнице, которое никто, кроме неё, не замечает. Три ночи она терпела. Прошлой ночью не вытерпела.

Она не подрезала — подрезать было нечем. Она заплела. Разобрала распушённые пряди, уложила, свила заново и закрепила конец тугой обмоткой из собственной нитки — серой, той самой, из мешка. Получилось аккуратно. Так, как никто в этом доме не сделал бы: Ульф не смог бы пальцами, хозяин не стал бы, а Любава в ту ночь спала. Днём недоуздок провисел на крюке в тени, и никто на него не взглянул.

Теперь хозяин снял его и остановился.

Повертел конец в пальцах. Поднёс ближе к свету, к двери. Посмотрел на Ульфа — Ульф как раз проходил с вёдрами. Сказал ему что-то и показал на конец. Ульф покачал головой и показал свои пальцы — кривые, распухшие. Не я.

Хозяин посмотрел на Любаву. Любава стояла у столба, спиной к нему, растирала затёкшие ноги и даже не обернулась.

Тогда он посмотрел на настил. На её место. На мешок, стоящий на овчине.

Кикимора, которая всё это время держалась за конец недоуздка своей ниткой, обмоткой, всем тем, что вложила в эту маленькую работу, почувствовала его взгляд. Его взгляд был не на мешке — на ней. Как будто он видел сквозь ткань и овчину прямо её.

— Хорошо сделано, — сказал он.

Сказал на языке Любавы. Не громко. Не Любаве — Любава у столба не повернулась, она не поняла, к кому это. Он сказал это мешку.

И потом добавил — так же тихо:

— Спасибо, хозяйка.

Он повесил недоуздок на плечо и пошёл к хлеву. Конец, заплетённый кикиморой, покачивался у него на груди. Кикимора держала его ниткой, пока хватало длины, — до двери, через порог, наружу, — и только там отпустила.

Хозяйка.

Её никто никогда так не называл. Ни в одном доме, где она жила. Хозяйкой называли женщину, которая спала на печной лавке, ругала невестку и пересчитывала горшки. Кикимору называли — если называли вообще — по-другому: та, что путает, та, что пакостит, та, кого надо задобрить, чтобы не пакостила. От неё прятали кудель. Её поминали со злостью, когда что-нибудь терялось.

А этот сказал «спасибо». И «хозяйка».

Кикимора до ночи не трогала ничего. Лежала в овчине и слушала, как это слово лежит в ней, — не проходит, не тускнеет, а лежит, как тёплый камень, который положили за пазуху.

Любава так и не узнала, к кому он обращался. Кикимора ей не сказала.

Загнав корову, хозяин вернулся и повесил недоуздок на тот же крюк, заплетённым концом наружу, — чтобы было видно. Кикимора заметила. Потом он пошёл к себе. Лёг. И перед тем, как лечь, — она проверила, нарочно протянула нитку, — разгладил место у стены.

* * *

Ночью Любава видела дом.

Женщина спала на боку, как велели, лицом к стене, подтянув колени, — и дышала спокойно, ровно, без того присвиста, с каким дышала в первые ночи. Кикимора даже успокоилась. Решила, что та, у стены, сегодня не придёт. Что, может быть, хозяин запретил ей. Что, может быть, он может запретить.

Потом Любава улыбнулась во сне.

Кикимора видела её лицо в отсвете очага: губы раздвинулись, разгладился лоб, пропала морщинка между бровей, которая не уходила с того дня, как горел двор. Так она улыбалась дома. Не часто. По утрам, когда всё получалось.

Потом правая рука Любавы шевельнулась на овчине. Пальцы сложились, будто держали ковш. Рука поднялась — плавно, медленно, — зачерпнула из пустоты, перенесла, опустила. Поставила невидимую миску. Вытерла пальцы о бедро. Так она делала каждый вечер в своём доме: черпала из котла, ставила на стол, вытирала руки о передник. Кикимора видела это без счёта. Она знала даже, на каком месте у Любавы на переднике было вытертое пятно.

Губы зашевелились.

— Ждан, — сказала Любава во сне.

Голос был тихий, сонный, но это был её голос — тот, домашний, чуть сердитый, каким она звала мужа к столу. Кикимора помнила, как этот голос звучал из сеней на двор, где Ждан возился с сетями.

— Ждан, иди ешь. Пока горячее. Я дважды греть не стану.

И тогда кикимора увидела руку.

Рука лежала у Любавы на виске. Длинная, узкая, тёмная — не чёрная, а цвета мокрой золы, — с пальцами без ногтей, слишком длинными, с лишним суставом. Она лежала легко, не давила. Пальцы шевелились. Медленно, мягко, как шевелятся пальцы пряхи, когда она тянет из кудели нить: ухватить — потянуть — ухватить снова. Только тянули они не шерсть.

Они тянули из Любавы это. Ковш. Миску. Передник. «Иди ешь». Тянули ровно, бережно, как хорошая пряха тянет хорошую шерсть, — не обрывая.

Кикимора ударила.

Руки у неё здесь не было, только нитки в овчине. Она выбросила одну нитку вверх, к руке, и хлестнула ею по тёмным пальцам. Нитка прошла сквозь — почти сквозь: на самом излёте задела что-то, какую-то границу, плотную, холодную, как поверхность воды в ведре.

И в этот миг она услышала ту.

Не ушами. Слов не было. Было так, как бывает, когда в темноте с тобой сталкивается человек и вы оба замираете, и ты чувствуешь — по тому, как он замер, — что он хочет: чтобы ты ушла. Только сильнее. Только яснее. Как если бы это «уйди» было толчком в грудь.

Прочь.

И ещё одно, под этим, глубже, холоднее: это лишняя. Эту — убрать.

Кикимора толкнула в ответ — всем, что у неё было, одним натяжением:

Моя.

Рука помедлила. Пальцы перестали тянуть. Кикиморе показалось — может быть, только показалось, — что там, над Любавой, кто-то наклонил голову, разглядывая её. Её, кикимору. Как разглядывают паука, которого не ожидали найти в собственной постели.

Потом рука ушла — не торопясь, сомкнув пальцы, будто что-то в них держала. Ушла в темноту, на восток, к широкой постели. Кикимора не видела, куда именно. Но знала.

Мара. Это слово кикимора слышала от старых баб: так зовут ту, что приходит ночью и садится спящим на грудь.

Любава повернулась на спину — сама, свободно — и вздохнула. Улыбка у неё сошла. Морщинка между бровей вернулась.

* * *

Утром она долго сидела на настиле, прежде чем встать.

— Мне дом снился, — сказала она вслух, в пустоту, как говорила иногда кикиморе дома: не ожидая ответа. — Ждана звала есть. Он, как всегда, не шёл.

Помолчала.

— Сколько лет его так звала. Всё не шёл. Вечно у него сети.

Она сказала это ровно, без слёз. Кикимора не ответила.

А сама думала про руку. Про то, как пальцы тянули из спящей женщины её вечер, её ковш, её «иди ешь», — тянули бережно, не обрывая. Так не берут, чтобы выбросить. Так берут, чтобы сохранить. Чтобы потом спрясть из этого что-нибудь своё.

Кикимора не знала, что та собирается из этого прясть. Но она понимала в пряже больше, чем кто-либо в этом доме, и знала одно: никто не тянет нить просто так.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

4 из 22