Глава 1: Часть первая. Чужой порог | Глава 1. Внесённое
Часть первая. Чужой порог | Глава 1. Внесённое
4
0
Их внесли в дом вместе: женщину — силой, кикимору — в мешке.
Мешок Любава несла сама. Его не отняли ни на том берегу, ни в лодке, ни здесь, у порога, и она держала его так, как держат последнее, чего ещё не отдали: под локтем, прижав к боку, пальцами в горловину. Кикимора чувствовала эти пальцы через два слоя ткани. За дорогу они стали другими. Дома Любава брала вещь не сразу — сначала разворачивала, глядела изнанку, потом решала, нести или бросить. Теперь хватала и не отпускала.
Порог оказался выше, чем у них. Мешок ударился о него нижним углом, и старый чехол, вшитый внутрь, коротко смяло. Кикимора сжалась вместе с ним, как сжимается узел, когда его тянут с двух концов, и переждала.
Дом её не узнал.
Это она поняла раньше всего остального. Всякий дом, куда её когда-нибудь вносили, сперва молчал, а потом отвечал — щелью под дверью, сквозняком у пола, привычкой хозяйки ставить кадку всегда на одно и то же место. Здесь пахло дымом, мокрой шерстью, вяленой рыбой, сеном, которое пролежало лишние дни, и потом чужих людей. Запахов было много, ответа не было ни одного. Дерево над головой было чужим деревом. Земля под ногами Любавы была утоптана иначе — кикимора слышала это по шагу: твёрже, суше, без половиц, которые отзываются, когда на них наступают.
— Сюда, — сказал хозяин.
Он говорил на их языке. Слова у него выходили правильные, но ударения он ставил так, как кладут чужую вещь, — бережно и чуть не туда. За всю дорогу кикимора так и не привыкла к этому. Люди, которые жгли их двор, кричали по-своему, и от этого их было легче ненавидеть. Этот говорил понятно.
Любава не пошла сразу. Кикимора почувствовала, как дёрнулась горловина, — женщина огляделась, прежде чем сделать шаг, и только потом пошла туда, куда показывали. Дорога научила её и этому: сначала смотреть, где выход.
Выход был один — тот, через который их внесли. Дверь осталась открытой. Из неё тянуло водой, осенью и холодом, и по этому холоду кикимора нащупала, насколько дом длинен: сквозняк шёл долго, прежде чем упереться в дальнюю стену. Посреди всего горел очаг, длинный, обложенный камнями. Тепло от него шло неровно — то волной, то откатом, как от живого.
Мешок поставили на приподнятый настил вдоль стены, и кикимора сразу услышала разницу: доски отозвались. Хоть что-то здесь отзывалось.
Она подождала, пока пальцы Любавы ослабнут на горловине, и только тогда шевельнулась.
Своего у неё в этом доме было немного. Чехол — старый, плотный, когда-то сшитый для игл и мотков, потом вшитый в мешок вместо подкладки, — и то, что лежало внутри чехла, в утолщении, которое Любава всегда принимала за давнюю грубую починку. Ещё были нитки самого мешка, его латки и старые швы: всё это кикимора годами прошивала собой, пока не стала чувствовать мешок, как человек чувствует собственную ладонь. Дальше мешка начиналось чужое.
Она выпустила из шва короткую нить — тонкую, серую, ничем не отличимую от тех, что торчали из потёртого края, — и дотянулась до того, на чём мешок стоял. Там лежала овчина. Старая, свалявшаяся, с колтунами, пропахшая кем-то, кто спал на ней прошлой зимой и ушёл. Шерсть была грубая. Кикимора вошла в неё, как входят в холодную воду: сначала кончиком, потом глубже, медленно, давая привыкнуть. Овчина не ответила. Но и не вытолкнула.
Для первого дня было довольно.
* * *
Работник был старый. Кикимора поняла это не по голосу и не по волосам, а по тому, как он брал верёвку: ладонью, всей горстью, потому что пальцы на холоде гнулись плохо. Он вносил тюки один за другим и складывал у входа, ближе к двери, где земля была мокрая от натасканной грязи. Хозяин назвал его Ульфом. Ульф ответил что-то на своём, коротко, будто сплюнул, и кикимора не поняла ни слова.
Любава стояла у настила и держала в руках свою накидку, мокрую насквозь. Накидка капала. Женщина огляделась, куда бы её деть, и не нашла.
Ульф заметил. Подошёл, взял у неё накидку — Любава дёрнулась, но отдала — и показал рукой: не туда, к огню, где она уже нацелилась повесить, а дальше, на жердь между двумя столбами, в стороне от очага. Потом показал на огонь и помахал перед ним ладонью, сделав страшное лицо. Потом показал на жердь и кивнул.
Сгорит, значит. У огня сгорит, а там высохнет.
Любава повторила его жест — сначала ладонь у огня, потом жердь — и посмотрела вопросительно. Ульф кивнул ещё раз. Повесил накидку сам, неловко, двумя пальцами, которые не слушались. Край перекосился и лёг на землю. Ульф поглядел на него и махнул рукой.
Любава подошла и поправила. Ровно, так, чтобы край висел над землёй на ладонь. Кикимора отметила это с тем чувством, с каким замечала всякую правильную работу: так и надо.
Потом Ульф повёл женщину по дому, показывая руками. Здесь — настил, на нём спят. Здесь — земля, по ней ходят. Очаг обходить: вдоль него, не через. Вот бочка с водой. Вот ковш. Вот это не трогать — он постучал костяшкой по сундуку у дальней стены и покачал головой. Кикимора следила по звукам и по тому, как натягивалась горловина мешка, когда Любава оглядывалась на него, — а она оглядывалась на него всё время, будто проверяла, не унесли ли.
Хозяин тем временем таскал вместе с Ульфом. Кикимору это удивило. Там, на их берегу, он не таскал — показывал, и другие таскали. Здесь он брал тюк, взваливал на плечо, нёс. Под тяжестью он чуть кренился влево, словно берёг что-то под ключицей, и, поставив ношу, тёр это место костяшками пальцев. Рубаха там была чинёная. Грубо, крупным стежком, другой ниткой — кикимора видела это даже отсюда, через горловину, в которую лился свет от очага. Такой починки она бы стыдилась.
— Где моё место? — спросила Любава.
Она спросила его, не Ульфа. Голос у неё был ровный, только чуть громче, чем надо, — так говорят люди, которые решили не бояться вслух.
Хозяин поставил тюк и выпрямился.
— Здесь, — он показал на настил, где стоял мешок. — Это твоё. Овчину Ульф даст другую, сухую.
— А ты где?
Он помолчал, глядя на неё.
— Там, — он кивнул в дальний конец дома, за очаг. — У восточной стены. Далеко.
Любава ничего не ответила. Кикимора почувствовала, как пальцы женщины легли на мешок, нащупали внутри твёрдый край чехла и сжали его. Так она делала дома, когда не знала, что сказать свекрови: брала в руки что-нибудь своё и держалась за него.
Кикимора вспомнила тогда, сама того не желая, другие пальцы на том же месте.
Это было на их берегу, в дыму, когда пленных уже согнали к лодкам, а их узлы вытряхивали на песок и перебирали. Мешок Любавы тоже взяли. Его вывернули бы, как остальные, но этот — хозяин — забрал его у своего человека и стал мять сам, неторопливо, будто покупал. Пальцы его дошли до чехла и остановились. Нажали. Кикимора, полумёртвая от дыма, от крика, от того, что дом горел и вместе с домом рвались все её нитки, сделала тогда единственное, что могла: стянула волокна навстречу. Не пустила. Так упирается шов, когда его пытаются распороть не с того конца.
Он подержал руку ещё немного. Дольше, чем нужно, чтобы понять, что внутри только тряпьё. Потом сказал своим что-то короткое и отдал мешок Любаве.
— Твоё, — сказал он ей тогда на её языке. — Неси сама.
Любава, кажется, сочла это милостью. Кикимора тогда решила так же. Теперь, в чужом доме, у чужого огня, она уже не была в этом уверена.
* * *
К вечеру натаскали воды и сварили кашу. Ульф ел у себя, в западном углу, где у него было отдельное место за плетёной перегородкой. Любава ела на своём настиле, отвернувшись, и съела всё, до последней ложки, — дорога научила её и этому. Хозяин ел у огня, на лавке, и не смотрел на неё.
Потом он пошёл к себе.
Накидку свою — тяжёлую, шерстяную, с бахромой по краю — он, когда таскал тюки, бросил на настил рядом с мешком Любавы. Кикимора к тому времени уже освоилась в овчине и от скуки, от злости, от привычки трогать всё, что лежит рядом, запустила одну нитку в эту бахрому. Просто так. Узнать, из чего она. Шерсть была хорошая, плотная, крашеная чем-то горьким.
Теперь хозяин поднял накидку и понёс её на свой конец. Нитка потянулась следом.
Кикимора могла её отпустить. Ничего не стоило — дёрнуть, оборвать, и тогда кусочек её останется в бахроме, мёртвый, как обрезанный ноготь. Но она не отпустила. Она отпускала её понемногу, вытягивая из мешка, из старой латки на дне, — длинно, тонко, по краю настила, так что нитку не разглядел бы и человек, который знал, что искать. Дом разворачивался вдоль этой нитки: столб, ещё столб, тепло от очага слева, потом холоднее, потом снова тепло — от него, от его спины. Кикимора чувствовала теперь его шаги не ушами, а натяжением.
Он дошёл до своего места и бросил накидку на постель.
Постель была широкая, на том же настиле, только в восточном конце, и застелена толще, чем у Любавы: шкуры, сверху шерстяное покрывало. Кикимора проползла ниткой по краю покрывала и сразу нашла то, что всегда ищут в чужой постели, — где лежат.
Лежали двое.
Не теперь — вообще. Покрывало было примято с двух сторон. Широкая вмятина с краю, ближе к проходу, — это был он: тяжесть мужская, плечо, бедро, всё знакомо, всё как у людей. А у стены была другая. Узкая. Неглубокая. Как будто там годами лежало что-то лёгкое, но лежало всегда на одном месте, никогда не ворочаясь. И шерсть там была холоднее, чем ей полагалось быть в натопленном доме, — не сырая, а именно холодная, как бывает трава под камнем.
Кикимора поправила складку — по привычке. Складка лежала криво, и рука у неё, если можно было назвать рукой то, чем она трогала, сама потянулась разгладить. Так она делала в каждом доме, где жила. Так она начинала жить в каждом доме: с одной поправленной складки, которую хозяйка утром найдёт и не поймёт, кто поправил.
Складка не поддалась.
Не так, как не поддаётся тяжёлая ткань, — та уступает хоть немного, хоть на волос. Эта не уступила вовсе. Под ней было что-то, и оно было тяжелее, чем могло быть то, что лежит под покрывалом и не видно. Кикимора потянула сильнее. И тогда это — с той стороны — потянуло в ответ. Медленно, без рывка, как сонный человек натягивает на себя одеяло, которое у него пытаются забрать. Нитку прижало. Кикимора почувствовала, как её конец зажимают, будто между двумя пальцами, и держат. Просто держат. Не рвут.
Она выдернула нитку сама. Оборвала у самого покрывала и отползла назад, по краю настила, мимо столбов, мимо тепла от очага, к мешку, к чехлу, внутрь, в утолщение, в себя.
Обрывок остался там. Мёртвый. Она его больше не чувствовала.
Хозяин лёг. Кикимора слышала, как он устраивается: на бок, лицом к проходу, спиной к стене. Потом он сделал то, чего она не ждала. Протянул руку за спину и разгладил покрывало у стены — то самое место. Ладонью, неторопливо, от изголовья вниз. Так разглаживают постель для того, кто сейчас придёт.
Потом подвинулся к краю, чтобы у стены было просторнее.
На другом конце дома, на своём настиле, Любава сидела не раздеваясь, обхватив колени, и смотрела в его сторону. Кикимора чувствовала её через мешок: женщина не ложилась — сидела, будто ждала, что позовут. Не позвали.
Место у стены не было пустым. В этом доме уже кто-то жил — до них, давно, и по праву.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!