Глава 12: Глава 12. Место занято

Глава 12. Место занято

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Она дождалась сумерек четырнадцатого дня, когда дом опустел.

Ульф ушёл к хлеву кормить и закрывать скотину на ночь. Любава ушла с ним — больная овца всё ещё кашляла, и её надо было поить. Хозяин колол дрова у навеса: кикимора слышала через стену ровный, глухой стук топора, раз за разом, с одинаковыми промежутками, как бьётся сердце у спокойного человека. Пока стучит — он там.

Огонь в очаге горел низко. Камень у южного края был тёплый, как всегда.

Кикимора выбралась из корзины.

Нитку она приготовила загодя — длинную, крепкую, свитую в три пряди из собственного волокна, без примеси чужой шерсти. Такую она не делала давно. Такую делают, когда собираются тянуть что-то тяжёлое. Свою нитку она чувствовала всю, до кончика, лучше, чем человек чувствует палец, — и ей нужно было именно это: чувствовать каждый вершок того, что уйдёт вниз.

Она подползла к камню с севера, со стороны огня, — так, чтобы между ней и камнем были угли. Чтобы, если что, было куда отпрянуть.

Щель она нашла сразу. Она знала, где искать: у западного бока камня, там, где он прилегал к соседнему, был стык. Узкий — палец не пролезет, лезвие ножа, может быть, пролезло бы. Из стыка тянуло теплом. Не жаром, как от углей, — ровным, тусклым теплом, каким тянет от спящего человека, если положить ладонь ему на спину.

Кикимора опустила кончик нитки в стык.

* * *

Сначала ничего не было.

Нитка ушла вниз на палец, на два. Кикимора чувствовала её всю: тепло камня по бокам, шершавость, крошки земли. Обыкновенная щель. Обыкновенный камень. Она опустила глубже — на ладонь. Там было пусто, тепло и тесно.

Где-то за спиной, за стеной, мерно стучал топор.

Кикимора почти успокоилась. Подумала, что, может быть, это всё — и голова, и «иди», — от чего-то другого. От угара. От того, что мара порвала сон. Мало ли.

За спиной у неё, в темноте у лавки, стояла мара. Кикимора чувствовала её, не оборачиваясь: холод, плотность, неподвижность. Та пришла сама, ничего не сказав, и встала рядом. Ей тоже нужно было знать. Её сон тоже три дня назад повернул голову не туда.

Кикимора опустила нитку ещё глубже.

И её взяли.

Не зацепили — взяли. Она сразу почувствовала разницу. Нитка, зацепившаяся за сучок, держится одним местом и не держит, если потянуть вбок. Эта держалась иначе: её обхватили. Сомкнулись на ней, как пальцы. Кикимора дёрнула влево — хватка пошла влево вместе с ней. Дёрнула вправо — хватка пошла вправо. Это не было зацепкой. Это держало нарочно и следило, куда она тянет.

Кикимора медленно потянула вверх — так вытягивают из воды сеть, когда не знают, что в ней.

Хватка поднялась вместе с ниткой.

Из щели, из узкого тёплого стыка между камнями, показались пальцы.

* * *

Это была рука. Женская. Сухая — кожа на ней была тонкая и серая, как старая берёста, плотно обтянувшая косточки, — но целая. Пять пальцев. Ногти, обломанные неровно. На запястье, туго, — край рукава. Льняного, выцветшего, когда-то крашенного в синее, а теперь почти белого. По краю рукава тянулась тесьма.

Рука держала нитку кикиморы так, как держат подол человека, который собрался уходить. Не сильно. Но не отпуская.

Она не вылезала дальше запястья. Не шарила, не хватала по сторонам, не тянулась к кикиморе. Она держала нитку — и всё. Пальцы чуть шевелились, перебирая, как перебирают пряжу, когда задумались.

Кикимора замерла: не тянула и не отпускала.

Рука повернулась ладонью вверх.

Из щели донёсся голос. Женский. Тихий, хриплый, как у человека, который много лет ни с кем не говорил. Слова были здешние, не Любавины, — кикимора поймала только одно, знакомое: то, что Ульф говорил каждый вечер, услышав шаги хозяина у двери. «Идёт». Или «пришёл». Что-то такое.

Остального она не поняла.

Мара поняла. Кикимора почувствовала это спиной — как мара вдруг стала холоднее, плотнее, будто сжалась. Потом холодная граница коснулась её нитки сбоку, у самого камня, — мара положила на неё палец. И через это касание, через гладкую, как вода, поверхность, кикимора получила смысл. Не слова — то, что за ними:

Он сейчас придёт.

Рука в щели повторила. Те же слова. Тем же голосом. С той же надеждой, от которой у кикиморы свело всё, что могло свести.

Он сейчас придёт. Он сейчас придёт. Сейчас.

За стеной стучал топор. Ровно. Раз. Другой. Он не шёл. Он колол дрова.

* * *

Кикимора потянула нитку на себя.

Рука не отпустила. Наоборот: из щели, следом за ней, показалось ещё что-то, и первую руку отодвинули. Не грубо — тесно. Так отодвигают у очага того, кто сел слишком близко к огню: плечом, бедром, потому что самому хочется ближе.

Вторая рука тоже была женской. Шире первой, костистее, с красными натруженными суставами, с мозолью на внутренней стороне пальца, — у тех, кто много шьёт, бывает такая мозоль. Кикимора знала её. Видела на Любавиной руке. Эта рука тоже схватила нитку — выше первой, ближе к камню, — и тоже держала.

И тоже сказала. Другим голосом. Те же слова.

Он сейчас придёт.

Первая рука не ушла. Она цеплялась ниже, ниже, за самый кончик, — и тянула нитку к себе, вниз, обратно в щель. Вторая тянула к себе — вверх, наружу, будто хотела выбраться повыше, поближе к краю, туда, где тепло, туда, где он будет, когда придёт. Они не дрались. Они теснились. Как теснятся бабы у родника, когда ковш один на всех.

Кикимора тянула третьей.

И поняла, что их больше. Что щель не пуста под этими двумя. Что нитка там, внизу, — где-то глубже, чем ладонь, глубже, чем мог уйти самый глубокий стык самого глубокого камня, — что нитка там, внизу, вся облеплена. Её держали. Много. Каждый своё место. Каждый — ближе к краю. Каждый — тише остальных и упорнее остальных.

Мара за её спиной сказала что-то вслух. Одно слово. Кикимора не поняла его — оно было здешнее, — но поняла, как оно было сказано. Так говорят, когда видят то, чего не хотели видеть.

Кикимора посмотрела туда, куда смотрела мара.

* * *

Третья рука появилась справа от первых двух, ближе к огню. Она вылезла не из стыка — из-под самого камня, из земли, будто камень на мгновение приподнялся на волос и выпустил её.

Это была не женская рука. Это была не человеческая рука вообще.

Она была из соломы.

Сухой, серой, старой соломы, туго скрученной и перевязанной бечёвкой — у запястья, у каждого сустава, — так туго, что солома выпирала между перевязками. Пальцев было четыре. Длинные, гибкие, из скрученных колосьев, с остьями на кончиках. Ладонь — плотный пучок, перехваченный крест-накрест. Кикимора видела такие руки. Не у людей. Кикимора видела такие руки, когда смотрела на свои.

Это была рука, сделанная так, как была сделана она сама. Не из кудели — из соломы. Не для дома — для сарая, для овина, для гумна. Но так же. Тем же способом. Чья-то. Кого-то, кто жил в чужом хозяйстве, в старой постройке, перебирал по ночам солому, путал её и связывал, — и однажды его заметили. Однажды ему кто-то сказал «спасибо».

Соломенная рука взялась за нитку рядом с человеческими. Её не отодвигали. Она теснилась так же, как они.

Она ничего не сказала. Ей нечем было. Но пальцы-колосья перебирали нитку с той же надеждой, с той же неотпускающей нежностью, — и кикимора поняла, что она тоже ждёт. Того же самого. Его.

Мара за спиной была неподвижна, как лёд.

* * *

— Режь, — сказала мара.

Кикимора не сразу поняла.

— Режь нитку. — Мара говорила вслух, хрипло, впервые без своей обычной ленивой уверенности. Кикимора понимала её через палец, лежавший на нитке. — Они тянут. Камень двигается.

Кикимора посмотрела. Камень двигался. Чуть-чуть, на волос, — но двигался: западный край его приподнимался, стык расширялся, тепло из щели шло сильнее. Руки тянули нитку вниз, а нитка была привязана к ней, кикиморе, и через неё — ко всему, что у неё здесь было: к корзине, к чехлу, к её сердцевине в чехле. Чем крепче они держали, тем шире становилась щель.

Мара прижала нитку к краю камня. Всей ладонью — плоско, тяжело, как прижимала Любаву к овчине. Кикимора почувствовала, как натяжение ушло от неё: теперь тянули не её, а то место, где нитку держала мара. Камень опустился обратно. Стык сузился.

— Режь, — повторила мара. — Ниже моей руки. Я не удержу долго.

Кикимора знала, что это значит. То, что ниже мариной руки, — уйдёт. Останется у них. Длинный кусок её нитки, свитой в три пряди из собственного волокна, — её самой. Она отдаст его, и он станет мёртвым, чужим, их, и она никогда больше его не почувствует.

Она оборвала нитку — тем, чем обрывала себя всегда: просто перестала быть ниже этой точки. Это было больно. Не так, как больно людям: как бывает, когда в темноте протягиваешь руку к знакомой стене, а стены нет.

Нитка ушла вниз.

Руки не стали её отнимать друг у друга. Они ушли вместе с ней — в стык, в щель, под камень, — тихо, медленно, все три, человеческие и соломенная, держась за неё, как за подол уходящего. Последней ушла первая — сухая, в выцветшем синем рукаве. Перед тем как исчезнуть, она ещё раз повернулась ладонью вверх.

И голос из щели сказал — тише, глуше, уже откуда-то очень снизу:

— Он сейчас придёт.

Потом ничего.

Мара убрала ладонь. Камень лежал как лежал. Стык был узкий — палец не пролезет. Тепло из него шло ровное, тусклое, как от спящего человека.

За стеной стучал топор.

* * *

Они отползли от очага вдвоём. До самой лавки, до тени под ней. Кикимора тащила за собой обрывок нитки — короткий, в ладонь, всё, что осталось, — и чувствовала, как из того места в ней, откуда она эту нитку вытянула, тянет холодом. У неё на левом боку, под рукой, — там, где была свита нитка, — стало пусто и тонко. Как в ткани, из которой выдернули целую прядь основы: полотно держится, но насквозь видно.

Мара была рядом. Кикимора видела её — впервые целиком, в полутьме под лавкой. Мара была выше, чем казалось: длинная, узкая, вся вытянутая, как тень от лучины. Голова опущена. Волосы — или что-то, что было вместо волос, — висели вдоль лица тёмными мокрыми прядями. Лица кикимора не видела. Видела руку — ту самую, с лишним суставом, — и рука эта, ладонь, которой она прижимала нитку к камню, была теперь другой: серой, как пепел, и как будто истончённой.

Мара заплатила тоже.

Они долго молчали. Кикимора выставила кончик своего обрывка, и мара коснулась его пальцем. Так было можно говорить.

— Они ждут, — сказала кикимора.

— Ждут.

— Его.

Мара не ответила.

— Как ты, — сказала кикимора. — Ты тоже ждёшь его. У стены. Каждую ночь.

— Не как я.

Мара сказала это быстро. Слишком быстро — кикимора услышала, как в её голосе, всегда таком медленном и уверенном, что-то сорвалось.

— Не как я, — повторила мара, уже медленнее. — Меня никто не приводил. Я пришла сама. Две зимы назад. Он лежал, как мёртвый, после дороги, у него болело всё, — я пришла и села. И он меня не прогнал. Он мог прогнать, он знает как. Не прогнал. Повернулся. Оставил место. — Палец на нитке прижался сильнее. — Их — приводили. Их привозили. Как её. Как тебя в мешке.

— Меня не привозили.

— Привозили. В мешке. Я видела.

— Меня не привозили к нему, — сказала кикимора. — Меня привезли с ней. А он меня сам заметил. Сам. Хозяйкой назвал. — Она помолчала. — Их — так не звал. Они ему не чинили. Они ему только…

Она не договорила. Не знала, что они ему «только». Не знала, кто они.

— Ты видела руку, — сказала мара.

Кикимора видела. Соломенную, перехваченную бечёвкой у каждого сустава. С пальцами-колосьями. Сделанную тем же способом, что и она.

— Это не я, — сказала кикимора.

— Я знаю, что не ты.

— Это кто-то другой. Из сарая. Я — домашняя. Я не из соломы.

— Я знаю.

— Она, наверно, ему не так…

Кикимора замолчала. Она не могла найти, чем та, соломенная, была хуже её. Чем она могла ему не угодить. Она искала и не находила. И чем дольше искала, тем страшнее становилось оттого, что не находит.

Мара тоже молчала. Кикимора чувствовала через палец её холод — и под холодом — что-то похожее на ту же работу: ощупывание, поиск.

Они обе искали одно и то же.

— Я могу уйти, — сказала мара наконец. — В любую ночь. Спящих много. Я ходила раньше от одного к другому, сколько хотела. Я свободна.

— И я могу. — Кикимора подумала о чехле в корзине. О мешке на Любавином настиле, с дырочками от стежков. — Залезу обратно. Она меня унесёт.

— Унесёт? После того, что ты сделала?

Кикимора не ответила.

— Тогда уходи, — сказала мара. — Уходи, раз можешь.

— А ты?

Мара не ответила тоже.

Топор за стеной перестал стучать. Кикимора услышала, как его воткнули в колоду, — глухо, с треском. Потом шаги. Тяжёлые, мужские, левая нога ступает чуть мягче.

Они обе замерли, и кикимора почувствовала, что мара замерла не так, как она, — не от страха. От другого. От того, от чего сама кикимора замерла на шестой день у его накидки.

Он сейчас придёт.

* * *

Шаги прошли мимо двери. К хлеву. Ульф окликнул его оттуда, он ответил. Потом всё стихло.

Мара убрала палец с нитки.

Разговор был окончен. Уйти не уйдёт ни одна — это кикимора поняла. Каждая теперь будет проверять. По-своему.

Мара поднялась — длинная, тёмная, — и ушла на восток, к стене, в свою вмятину: тень прошла вдоль северного прохода, мимо столбов, и покрывало у стены едва заметно прогнулось, принимая её.

Кикимора вернулась в корзину. Легла рядом с чехлом. Обрывок нитки, короткий, в ладонь, она обмотала вокруг себя, вокруг пустого места на боку, — будто это могло что-то закрыть.

Она думала не о руках. Она думала, что надо проверить. Что она сделает так, что станет ясно: он отличает. Её — от тех, в щели. Её работу — от любой другой. Если он отличает, значит, с ней — не так. Значит, она — не они.

Она знала, что это неправильная мысль. Она лежала, обмотанная обрывком собственной нитки, рядом с чехлом, в котором была её сердцевина, и знала, что правильная мысль — другая: уходить. Сейчас. Залезть в чехол, позвать Любаву, сказать ей всё, — и пусть она унесёт их обеих к белому камню, к дыму на том берегу.

Она знала это. И начала думать, какую работу оставить недоделанной, чтобы он заметил.

* * *

Любава вернулась из хлева затемно. Принесла молоко в подойнике. Поставила его на землю у очага, чтобы погреть, — по привычке, у южного края, где всегда тепло.

Подойник встал прямо на тёплый камень.

Кикимора выскочила из корзины прежде, чем подумала. Выскочила, метнулась через полдома, по земле, мимо столба, и толкнула подойник — всей собой, всем весом, — с камня прочь. Подойник качнулся. Молоко плеснуло через край, на землю. Несколько капель упали на камень.

Любава смотрела на неё сверху. На маленькую серую фигурку, вцепившуюся в край подойника длинными пальцами, с пустым боком, с обрывком нитки на поясе.

— Ты что? — спросила Любава.

Это было первое, что она сказала кикиморе с двенадцатого дня.

Кикимора отпустила подойник. Посмотрела на камень. Капли на нём уже высохли. Даже пятен не осталось.

— Не ставь сюда, — сказала кикимора. — Ничего сюда не ставь.

Любава посмотрела на камень. Потом на неё. Потом снова на камень — долго, внимательно, так, как смотрела на изнанку.

Потом подняла подойник и отнесла к северному краю очага. Поставила на угли.

Ничего не спросила.

Но кикимора видела: она запомнила.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

12 из 22