Глава 5: Глава 5. Он ещё не вернулся

Глава 5. Он ещё не вернулся

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Хозяин ушёл с рассветом.

Сказал Ульфу что-то — кикимора по жестам поняла только, что он идёт не к Инге, а дальше, по той же тропе, и что вернётся к вечеру. Любаве сказал на её языке:

— К ночи буду. Ешьте без меня.

И ушёл, закинув на плечо пустой мешок.

Любава постояла в двери, пока он не скрылся за оградой. Потом закрыла дверь — не до конца, оставив щель для света, — и вернулась в дом. Кикимора смотрела, как она идёт. Шаг был другой. Свободнее. Плечи опустились, будто с них сняли коромысло.

Ульф возился снаружи, у хлева: чистил, таскал, ругался на серую корову. Его голос доносился через стену глухо, как из бочки.

В доме остались они трое.

* * *

Любава начала с того, что пересчитала вещи. Кикимора уже знала этот счёт и не удивилась. Удивилась другому: женщина подошла к полке у очага, где лежала вяленая рыба, взяла одну — небольшую, плоскую, жёсткую, как подошва, — завернула в тряпицу и сунула в мешок. На самое дно, под лоскут.

Потом подумала и взяла ещё одну.

Две рыбы. Немного. Столько не хватятся.

Кикимора лежала в овчине и чувствовала, как рыба ложится в мешок, — сухая, солёная, чужая. Любава затянула горловину и посидела, положив на мешок обе ладони. Лицо у неё было такое, как дома, когда она сводила счёт с соседкой за полотно: сосредоточенное, сердитое, довольное.

Две рыбы. Начало.

Потом она пошла к стану — ткать. Стан стоял у западной стены, прислонённый к ней верхним навоем; основа свисала сверху, и внизу её оттягивали глиняные грузила, по пучку нитей на каждое. Ткать на таком приходилось стоя. Работы там было надолго: Ульф показал ей вчера, чем заправлена основа, и она теперь продолжала чужое полотно, примериваясь к чужой руке. Ткала она хорошо. Кикимора слушала, как постукивает деревянная лопатка, прибивая уток кверху, — ровно, раз за разом, — и думала, что этот звук ей нравится. Здесь, в чужом доме, это был первый звук, который ей нравился.

Потом лопатка замолчала.

Стук оборвался на середине, и стало тихо — только огонь, только Ульф за стеной. Она выглянула.

Любава стояла у стана. Руки у неё были подняты к голове. Она переплетала косу.

Коса была заплетена туго, с утра, — Любава её распустила и заплетала заново. Быстро, ловко, пальцами, привыкшими к нитям. Пригладила волосы ладонями от лба к затылку. Взяла с жерди кусок чистого полотна, сложила углом и повязала, как платок, — как повязывала дома, когда ждала мужа с реки. Оглядела себя, одёрнула рубаху, разгладила складку на животе.

Кикимора не поняла. Она смотрела, как Любава идёт к очагу, берёт с полки миску — большую, деревянную, его миску, — протирает её краем рубахи и ставит на лавку у огня. На его место. Пододвигает поближе к жару, чтобы не остывала.

Миска была пустая. Каши не было. Хозяин сказал: «Ешьте без меня».

Кикимора хотела было окликнуть её — что ты делаешь, дура, — и тут обнаружила, что сама в это время держит его накидку.

Накидка висела на жерди у двери, мокрая с утра, с той самой бахромой. Кикимора не помнила, как оказалась там. Не помнила, чтобы решала туда идти. Но она была там — целиком, в бахроме, всеми нитками, — и разглаживала накидку изнутри. Расправляла складки. Выравнивала бахрому, прядь к пряди, так, чтобы висела ровно, как на хорошей хозяйке. Чтобы, когда он войдёт, первое, что увидит, — его накидка, висит ровно, сухая уже почти, ждёт.

Она остановилась.

Это была её работа — она узнавала каждое своё движение, каждый стежок натяжения. Но она её не начинала. Она её застала, как застаёт хозяйка в своей избе чужую бабу у своего котла. Только баба эта была она сама.

Тут она услышала шаги.

* * *

Шаги шли снаружи, вдоль южной стены, со стороны тропы. Тяжёлые, мужские, неровные — левая нога ступала чуть мягче, чем правая, как будто он берёг что-то слева. Кикимора узнала их сразу. Она знала их уже который день: так он ходил по дому, так он шёл через двор к хлеву, так он ступал по доскам настила. Шаг, шаг, шаг — ближе к двери. Ближе.

Кикимора отпустила накидку. Не потому что застыдилась — потому что он сейчас войдёт и увидит, как она её гладит. Она не хотела, чтобы видел. Хотела. Не хотела. Она стянула себя с бахромы в одну нитку, тонкую, незаметную, и замерла.

Шаги остановились у двери.

Кикимора ждала, что дверь откроется. Что в щели появится его плечо, мокрое от мороси, что он толкнёт дверь, войдёт, пригнувшись под низкой притолокой, увидит миску, увидит Любаву в чистом платке, увидит накидку. Она ждала этого так, как давно ничего не ждала.

Дверь не открылась.

Щель оставалась щелью. В ней было серое небо и угол ограды. Никого.

Кикимора посмотрела на Любаву.

Любава стояла у очага, вполоборота, и смотрела не на дверь. Она смотрела в западную стену. Туда, где за стеной был спуск к берегу и вода. Она смотрела туда, как смотрят на дверь, в которую вот-вот войдут, — подавшись вперёд, затаив дыхание, с полуоткрытым ртом, — и руки у неё были прижаты к животу.

Кикимора поняла: Любава тоже слышала. Но не здесь, не у двери. Там. Со стороны воды.

Потом она посмотрела на восток.

Постель хозяина отсюда видна была плохо — через весь дом, сквозь дым, за столбами. Но кикимора всё ещё держала там нитку, тонкую, под настилом, и через неё чувствовала: узкая вмятина у стены стала глубже. Покрывало легло плотнее. Кто-то там устроился — днём, при свете, хотя днём там никогда никого не было. Устроился, лёг на бок, лицом к восточной стене, прижавшись к ней. Как ложатся, когда ждут, что сзади сейчас ляжет другой и обнимет.

Три стороны. Три разные стороны дома. Каждая слышала его со своей.

А дверь так и не открылась.

* * *

Любава опомнилась первой.

Женщина вдруг вздрогнула, как от холодной воды, и опустила руки. Посмотрела на миску на лавке. На свой платок — потрогала его, будто не узнавая. Лицо у неё стало сначала растерянным, потом красным, потом белым.

Она сорвала с головы полотно. Бросила на жердь — комком, не расправив. Взяла с лавки миску, его миску, и поставила обратно на полку, рывком, так, что та стукнула о дерево. Потом пошла к стану. Взяла цевку с утком. Руки у неё тряслись так, что цевка дважды выпала.

Кикимора не показалась ей. Она лежала тонкой ниткой в бахроме накидки и думала об одном: только бы Любава не заметила, как ровно лежит бахрома. Только бы никто не понял, что она, кикимора, ждала. Это было стыдно, стыднее всего, что с ней случалось. Стыднее, чем когда хозяйка в старом доме застала её за пряжей и выплеснула на кудель помои.

Она растрепала бахрому. Нарочно, понемногу, чтобы было не слишком заметно. Чтобы выглядело, как будто никто её не трогал.

На восточном конце вмятина у стены медленно разгладилась. Так разглаживается мокрый песок, когда уходит волна.

Ульф вошёл в дом через какое-то время, с вёдрами, весь в соломе. Посмотрел на Любаву за станом — она ткала, низко склонившись, — на очаг, на полку. Ничего не заметил. Сказал что-то, зачерпнул воды, выпил и ушёл обратно. Ему никто не мерещился у двери. Он ничего не ждал.

* * *

Хозяин вернулся в сумерках, когда Любава уже зажгла светильник. На этот раз — настоящий: дверь распахнулась, впустила холод и запах мокрой листвы, и он вошёл — пригнувшись, с мешком на плече, мокрый до нитки. Мешок был полон. Сбросил его у двери, выпрямился, потёр левую ключицу.

— Дождь, — сказал он. — Не ждали?

Он спросил это просто. Как спрашивают, когда вваливаются мокрыми в дом и видят, что ужин не готов. Но кикимора увидела, как Любава у стана на мгновение перестала дышать.

— Не ждали, — сказала Любава, не поднимая головы.

— Правильно.

Он стащил с себя рубаху — мокрую, тяжёлую, облепившую плечи, — и повесил на жердь у очага, рядом со своей накидкой. Остался голым по пояс у огня, грел руки.

И кикимора увидела его тело.

Она видела мужские тела и раньше — у неё в домах мужики мылись, переодевались, болели. Это было крепкое тело, немолодое, в старых шрамах, как у всякого, кто много ходил с оружием. На правом боку, на рёбрах, на животе — белые, давно затянувшиеся рубцы. Она не стала их считать; ей было не до того.

Её внимание взяло другое. Под левой ключицей, там, где он всё время тёр, была рана.

Не шрам — рана. Узкая, в палец длиной, похожая на шов, который разошёлся. Края у неё были сухие, светлые, будто кожа давно пыталась срастись и всё никак не могла, — и внутри, в самой глубине щели, при свете очага поблёскивало что-то бледное, тугое, как натянутое сухожилие. Крови не было. Гноя не было. Рана не была свежей. Но и старой она не была.

Так не бывает, подумала кикимора. Она знала тела по тому, как они изнашивают одежду, — и знала, что так не изнашивается ничего. Рана, которая не заживает и не гниёт, — это как дыра на рубахе, которая не расползается и не стягивается, сколько бы времени ни прошло.

Кажется, была и ещё одна такая щель — правее, у самой грудины. Кикимора не успела разглядеть.

Хозяин заметил, что на него смотрят, — не кикимору, конечно: Любаву, которая глядела исподлобья, через нити основы. Он не прикрылся. Сказал:

— Старое. С дороги. Не заживает в сырость.

И отвернулся к огню.

Ночью, когда все уснули, кикимора подползла к его рубахе на жерди. Рубаха почти высохла от очага — тёплая, пахнущая дымом и им. Кикимора тронула её изнутри, по шву. Ткань была тёплой везде.

Кроме одного места. Под левой ключицей, там, где на полотне была грубая старая починка, там, где рубаха прилегала к ране, — ткань была холодной. Не сырой — холодной. Как будто к этому месту, на сушке, у самого огня, всё ещё что-то прикладывали изнутри.

* * *

Наутро Ульф взял Любаву на берег.

Ему надо было проверить вершу — плетёную ловушку на рыбу, которую он ставил у камней за мысом. Одному ему управляться с лодкой было тяжело из-за пальцев: грести мог, а вязать и отвязывать — едва-едва. Он показал Любаве рукой: пойдём. Она пошла. Мешок взяла с собой, как всегда, — привязала к поясу, — и кикимора поехала с ней.

Берег был недалеко. Шагов семьдесят вниз по тропе от двери, сначала через двор, потом в проход в ограде, потом под горку, скользкую от вчерашнего дождя. Внизу — маленькая заводь, прикрытая с двух сторон камнями, тихая, серая. У самой воды лежала лодка, вытащенная носом на гальку. Небольшая: двое сядут, трое — тесно. Весло лежало в ней, вдоль борта. Второе, запасное, было засунуто под нос.

От носа лодки к большому камню тянулась верёвка.

Ульф подошёл к камню и показал Любаве узел. Показал, не развязывая: вот. Потом медленно, очень медленно, двумя кривыми пальцами потянул за один конец — короткий, — и узел распался сам, верёвка соскользнула с камня.

Любава смотрела.

Он завязал снова. Протянул ей: давай.

Она взялась за длинный конец. Потянула. Узел затянулся намертво.

Ульф покачал головой, без раздражения — так качают головой над ребёнком, который делает то же, что делал ты в его годы. Развязал, кряхтя. Завязал снова. Показал на короткий конец, потом разжал пальцы — отпусти. Короткий. Только короткий.

Любава потянула короткий. Узел распался.

Она улыбнулась. Первый раз — кикимора заметила — первый раз за всё время здесь она улыбнулась наяву.

Потом Ульф показал ей весло. Как его брать: одну руку сюда, другую сюда. Как сесть. Как оттолкнуться от камня. Потом они сели в лодку — Ульф на нос, Любава — на корму, с веслом — и она гребла до верши у камней за мысом, неуклюже, с брызгами, а Ульф показывал руками: левее, правее, тише. Обратно она гребла ровнее.

Кикимора сидела в мешке, на её поясе, и смотрела через горловину на воду. Вода была широкая, серая, гладкая. Залив уходил на юг, к другому берегу, низкому, в перелесках. Там, на том берегу, далеко, поднимался тонкий дым.

Любава тоже смотрела на этот дым. Долго.

Вернувшись, она сама привязала лодку. Длинным концом к камню, коротким — наружу. Ульф проверил и кивнул.

Кикимора подумала тогда: это просто работа. Ульфу нужны руки, Любава — руки. Вершу проверить. Рыбу принести. Ничего больше.

Она подумала так потому, что ей хотелось так думать. Потому что, если это было больше, чем работа, — если Любава учила узел не для верши, — значит, мешок однажды уплывёт в этой лодке на тот берег, к тонкому дыму. А в мешке поплывёт она.

А хозяин останется здесь. С тем, что лежит у стены.

* * *

Вечером Любава пекла хлеб.

Мука в доме была ячменная, тёмная, крупного помола. Любава замесила её на воде с остатком закваски, что нашлась у Ульфа в горшке, — и пекла лепёшки: небольшие, с ладонь, плоские, на каменной плите, которую ставили прямо на угли. Так пекла её мать. Так пекли все, кого она знала. Тесто шипело на камне, края поднимались, и в доме впервые с того дня, как горел двор, запахло так, как пахло дома.

Ульф пришёл на этот запах из хлева и сидел на лавке, глотая слюну.

Любава переворачивала лепёшки пальцами. Быстро, привычно — подцепить край, перекинуть, отдёрнуть руку. Дома она делала это без счёта. Но плита здесь была другая, чужая, грела сильнее, чем она привыкла, — и на шестой лепёшке она не успела отдёрнуть.

Ожгла указательный палец правой руки. Подушечку и сбоку, до первого сустава.

Она не вскрикнула. Зашипела сквозь зубы, сунула палец в рот, потом в ковш с холодной водой. Держала там долго, морщась. Потом вынула, посмотрела. Палец покраснел, вздулся, на подушечке поднялся белый пузырь.

Кикимора выползла из овчины.

Она знала, как с этим быть. Видела много раз. Обожжённое надо закрыть, чтобы не тёрлось, и перетянуть потуже, чтобы не дёргало. Она вытянула из себя длинную тонкую нитку — мягкую, серую, свою, — подползла к руке Любавы, свесившейся с колена, и обмотала палец. Туго. Виток к витку, от ногтя к суставу.

Любава посмотрела на палец. Потом на неё.

— Не надо, — сказала она.

— Так надо. Чтоб не тёрлось.

— Больно так. Туго.

— Потерпишь.

Любава взяла кончик нитки двумя пальцами левой руки — и размотала. Медленно, виток за витком, морщась, но до конца. Положила нитку на овчину перед кикиморой.

— Я сказала — не трогай. Меня не трогай.

Кикимора смотрела на свою нитку, лежащую на шерсти, — смятую, ненужную. Она вынесла этой женщине иглу из огня. Она хотела как лучше. Она знала лучше.

— Ну и ходи так, — сказала она.

— И буду.

Любава доела свою лепёшку левой рукой. Правую держала на колене, ладонью вверх, отставив указательный палец, будто он был чужой. Хозяин пришёл, когда хлеб уже остыл. Взял лепёшку, съел стоя, посмотрел на палец. Ничего не сказал. Достал откуда-то с полки горшочек с жиром и поставил рядом с Любавой. Ушёл.

Любава подержала горшочек. Потом открыла и помазала палец.

Кикимора видела это. И видела, что от него — взяла.

Она уползла в овчину. Нитку свою, отвергнутую, втянула обратно в себя, всю до кончика, — не оставлять же. Потом долго лежала, чувствуя, как Любава засыпает над ней: на боку, лицом к стене, отставив больной палец поверх покрывала, чтобы не задеть.

В ту ночь та, у стены, не пришла. Любава спала до утра.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

5 из 22