Глава 15: Глава 15. Разрешено обеим
Глава 15. Разрешено обеим
4
0
Вечером восемнадцатого дня Любава резала обмотки.
Ей нужны были новые — старые, с дороги, протёрлись на пятках до дыр, а впереди, она это знала и кикимора это знала, была ещё одна дорога. Она попросила у хозяина кусок грубого сукна — он дал, не спрашивая зачем, — и попросила нож. Он дал и нож. Взял с доски у восточного края очага и протянул рукоятью вперёд, как в первый раз.
— Утром положишь, — сказал он.
Она резала долго, при светильнике, на своём настиле. Длинными полосами, ровно, по нитке. Потом сматывала. Потом резала снова. Под конец у неё слипались глаза — кикимора видела это из корзины: голова клонилась, нож останавливался, Любава вздрагивала и продолжала. Она не спала толком с двенадцатого дня. Каждую ночь просыпалась, садилась, смотрела в темноту.
Последнюю полосу она не домотала. Положила нож на край настила, рядом с подушкой, рукоятью к себе, — и уснула сидя, привалившись к столбу. Потом сползла набок. Светильник догорел.
Кикимора не стала будить её. Пусть спит. Хоть одну ночь.
* * *
Мара пришла, когда огонь опустился до углей.
Не к нему. Кикимора следила за вмятиной у стены — по привычке, через нитку под настилом — и видела, что вмятина пустая. Мара прошла мимо. По северному проходу, вдоль столбов, на запад. Медленно. К Любаве.
Кикимора ждала этого с четырнадцатого дня, с камня, с рук в щели. Мара испугалась тогда — так думала кикимора, — и страху её нужно было куда-то деться. Не к нему. Не к камню. К той, что лишняя. Эту — убрать.
Мара встала над Любавой.
Любава спала на боку, лицом к стене, — как он учил, — но во сне перевернулась. Теперь лежала навзничь, запрокинув голову, раскрыв рот. Одна рука — правая — свесилась с настила. Под рукой, на самом краю, лежал нож.
Мара не стала садиться ей на грудь, как во вторую ночь. Мара сделала иначе. Тень опустилась — медленно, плотно — и легла на Любаву вся. Не ладонью — телом. Длинным, узким, тёмным, от горла до колен. Как ложатся рядом с тем, кого любят. Как ложатся сверху на того, кого хотят задушить.
Любава захрипела.
Грудь её поднималась — и не поднималась. Выгибалась спина. Пальцы свесившейся руки скребли по доске — искали — и нашли край настила, и вцепились в него.
Нож лежал в ладони от её пальцев.
Кикимора могла дотянуться. Ей ничего не стоило: нитка, петля, рывок. Подтянуть рукоять на ладонь — под самые пальцы.
Иней в ней молчал. Это было странно — что он молчал. Он не подталкивал и не удерживал. Будто ему было всё равно, что будет с этой женщиной на настиле.
Кикимора выбросила нитку.
Петля легла на рукоять — на кожаный шнур, которым рукоять была обмотана. Кикимора потянула. Нож поехал по доске, тихо, на ладонь, — и рукоять ткнулась Любаве в пальцы.
Пальцы сомкнулись.
* * *
Любава не видела, что делает. Кикимора знала это: глаза у неё были закрыты, лицо — синее в темноте. Но рука знала. Рука всю жизнь брала ножи, и эта рука взяла нож так, как берут, чтобы резать: всей ладонью, крепко.
И потянула вверх. Медленно, как сквозь воду. Сквозь тяжесть. К груди.
Мара не заметила. Она была вся там, наверху, на горле, на рёбрах, во сне — в самом её сне, — и не смотрела, что делает свисающая рука.
Рука с ножом дошла до бока. До того места, где тень мары прижималась к Любавиному телу — плотно, всей своей длиной, — и лезвие легло на эту тень.
И вошло.
Не в Любаву — в то, что было на ней. Нож не резал, как режут мясо. Лезвие легло на тёмный край — и край там, где коснулась сталь, перестал совпадать с телом под ним. Тень дёрнулась — не вся, только этот край, — будто её оттянули от Любавы, как оттягивают прилипшую мокрую ткань. Между ними появился зазор. Воздух.
Любава вдохнула.
Мара издала звук. Не тот, каким пугала спящих, — кикимора помнила тот: низкий, протяжный, нарочный. Этот был короткий. Сиплый. Как выдох сквозь зубы, когда обожжёшься. Не выбранный.
Тень оторвалась от Любавы. Вся. Отпрянула к стене, к столбу, в темноту — и там сжалась, собралась, тронула себя по боку, там, где лёг нож.
Любава открыла глаза.
Она лежала навзничь, хватала воздух ртом, — и держала нож. В правой руке, у самого бока. Лезвием к себе. Она смотрела на свою руку, на нож в ней, — не понимая, откуда.
Потом она резко села, опираясь на левую руку, и нож чиркнул ей по левому предплечью.
Не глубоко. Длинно. Кровь выступила тёмной полосой. Любава вскрикнула — тихо, коротко — и выронила нож на настил.
* * *
Из-за перегородки отозвался Ульф. Кикимора различила в его голосе Любавино имя — он научился его выговаривать, неправильно, по-своему, — и ещё что-то, сонное и тревожное.
С восточного конца скрипнул настил.
Хозяин шёл быстро. Он появился из темноты у столба — в рубахе, босой, с волосами, примятыми с одной стороны. Он посмотрел на Любаву — сидящую, с окровавленной рукой, — на нож на настиле. На столб, у которого в темноте сжималась тень.
На тень он смотрел долго.
Потом присел перед Любавой.
— Покажи, — сказал он.
Она протянула руку. Сразу, не раздумывая. Как протягивают руку тому, кто всегда протягивал свою.
Он осмотрел порез. Прижал его пальцами — сверху, плотно. Другой рукой оторвал полосу от сукна, которое она резала с вечера, — от её же обмоток, — и перевязал. Туго. По-мужски, неровно.
— Не глубоко, — сказал он. — Заживёт.
— Она… — Любава не договорила.
— Сон, — сказал он. — Тяжёлый.
— Не сон.
Он посмотрел на неё. Долго. Лицо его в отсвете углей было спокойное, внимательное, усталое. Он не стал спорить.
— Не сон, — согласился он. — Ты её достала.
Любава замерла.
— Ножом, — сказал он. — Достала. Видишь — ушла.
Он взял нож с настила. Вытер лезвие о колено — о свою рубаху. Посмотрел на него, повернул к углям.
— Она этого не любит, — сказал он. — Железо. Когда она близко.
— Ты знаешь, кто она?
Он не ответил. Встал, отнёс нож к доске у восточного края очага и положил. На место. Рукоятью к себе — к себе, не к ней.
— Ложись, — сказал он. — На бок. Я посижу.
И сел. На край её настила. Спиной к ней, лицом к столбу. К темноте у столба.
Любава легла — на бок, лицом к его спине, — и её здоровая рука, правая, потянулась и взялась за подол его рубахи. Не держала — только взялась.
Тень у столба не шевелилась. Потом стала медленно таять. Уходила она не к нему, на восток, а в стену, в щели, в темноту за обшивкой.
Он просидел до рассвета. Любава заснула под утро, держа его подол.
* * *
Утром у неё на предплечье была повязка, а под глазами — синие тени, как от ударов. Она двигалась медленно. Роняла вещи. Дважды пролила воду из ковша.
А кикимора думала о ноже.
Она видела, как это было. Сталь легла на мару — и мара отошла от тела. Не сгорела, не исчезла — отошла. Там, где коснулась сталь, мара перестала держаться.
Если мара держит — её можно достать. Если она близко. Если она в теле.
Кикимора запомнила это. Сложила к другим лоскуткам, которые пока некуда пришить.
А ещё она запомнила, что подтолкнула рукоять. Сама. Иней молчал, а она подтолкнула.
* * *
Девятнадцатый день кончился спором.
Но сначала было другое: кикимора работала у его постели. С утра, пока он был во дворе, а мара — где-то за обшивкой. Работала по краю настила у стены: укладывала нитки — свитые, крепкие, из шерсти, которую натаскала из корзины. Вдоль края у стены, под шкуру, под покрывало. Чтобы, если мара снова пойдёт к Любаве, — она бы почувствовала. Чтобы ночью знать, кто встал с его постели и куда пошёл.
Так она себе объясняла.
На самом деле она хотела, чтобы её работа лежала у него в постели. Рядом. Под ним. Как лежала у него на груди, в шве.
Он вернулся и увидел. Не мог не увидеть: край постели был теперь ровный, плотный, подбитый. Он сел на него, провёл ладонью. Кикимора замерла в корзине.
— Это чтобы знать, — сказала она. Через весь дом, тихо. — Кто ходит.
Он помолчал.
— Оставь, — сказал он. — Пусть будет.
Кикимору отпустило.
Оставь. Пусть будет. Её работа — у него в постели. Разрешено.
* * *
Днём кикимора перенесла чехол.
Она тащила его из корзины у стана — сама, по земле, вдоль стены, — к Любавиному настилу. Туда, где под досками, под самой Любавиной овчиной, была пустота: малая, в ладонь глубиной, там, где одна доска лежала не на земле, а на поперечине. Кикимора нашла её ещё в первые дни. Там было сухо. Там было тепло от Любавы.
Там мара не станет искать: после ножа она обходила Любавин настил стороной.
Она затолкала чехол под доску. Целый. С утолщением, со своей сердцевиной внутри — не тронутой, не вскрытой. Прикрыла сверху шерстью.
Потом стала готовить пути.
Это было то, что она умела лучше всего. Нитки — из корзины, из шерсти, из распущенных старых мешков, — свитые в две, в три пряди, крепкие. Она протянула их под настилом и по земле. Одну — на восток, вдоль северного прохода, к его постели. Вторую — к доске у восточного края очага, где лежал нож. Третью — на юг, под лавку у очага, к её ножкам, туго, крест-накрест. Четвёртую — на запад, к двери, к порогу, к мешку.
Шерсти хватило впритык. Корзина опустела наполовину, а больше взять было негде.
Четыре пути. Как четыре руки. Если что — она будет знать, где кто. Если что — успеет.
Она не называла это словом. Не думала: бой. Думала: на всякий случай.
* * *
Вечером Любава сидела у очага и пряла. Кикимора подползла к ней по западной нитке, от двери. Остановилась у подола.
На Любаве была Ингина рубаха. Тесьма у ворота — та, что Любава прихватила пенькой на десятый день, — снова отходила: у плеча, слева, на два пальца. Пенька не держала. Ткань под тесьмой истёрлась.
Кикимора взобралась по подолу. Любава не заметила — пряла, глядя в огонь. Кикимора добралась до плеча, до ворота. Взялась за тесьму.
Она чинила её быстро. Своим волокном. Мелко, туго, по краю ворота — от плеча к горлу, — так, чтобы тесьма легла плотно и больше не отходила. Это было хорошо. Это было то, что она делала всю жизнь: видела, где отходит, — и подшивала.
И вплетала. Немного себя. В каждый стежок.
— Ты что делаешь?
Любава почувствовала. Подняла руку к вороту — нащупала кикимору, тесьму, — дёрнулась.
— Тесьма отходила, — сказала кикимора. — Теперь держит.
— Тянет. — Любава повела головой. Влево, вправо. Ворот теперь прилегал плотнее, чем раньше, — к шее, к горлу. Не туго. Но плотно. — Тянет, когда поворачиваюсь.
— Обносится.
— Распусти.
— Порвёшь — если распустишь. Ткань там худая. Без моей держать не будет.
Любава потрогала ворот. Потом снова повела головой — и поморщилась.
— Опять ты лезешь, — сказала она. Устало, без злости. — Я тебе говорила: меня не трогай.
— Рубаху. Не тебя.
Любава посмотрела на неё — маленькую, серую, сидящую у неё на плече, — и ничего не сказала. Не стала распускать. Слишком устала. Повела ещё раз головой, привыкая, — и вернулась к веретену.
Кикимора спустилась вниз. Ушла под настил, к чехлу.
Она не думала ни о чём плохом. Она правда не думала. Она подшила ворот, потому что тесьма отходила. Это было хорошо сделано.
Только иней, когда она подшивала, — шевелился. Не тянул и не толкал. Просто шевелился. Как шевелится кто-то, кто смотрит через плечо.
* * *
Ульф весь день собирался.
Укладывал верёвки, мешки — четыре оставшихся, Любавиной работы, — ремни, рогожу. Ворчал. Показывал хозяину на небо, на воду, на север. Кикимора теперь понимала почти всё, что он говорил, — не словами, а смыслом: завтра на рассвете. Люди Инги придут за ним с повозкой. Сено с дальнего луга, за перелеском. Два дня на всё: туда, перегрузить, обратно. Если не будет дождя.
Он показал Любаве два пальца. На хлев, на корову. Потом на неё. Ты, мол. Пока меня нет — ты.
Любава кивнула.
Он посмотрел на её перевязанную руку. Сказал что-то — не ей, себе — и покачал головой. Потом вдруг полез к себе за перегородку и вернулся с чем-то в кулаке. Протянул ей.
Это была маленькая костяная пластинка с дыркой, на шнурке. Потёртая, жёлтая. На ней было что-то вырезано — три линии, крест-накрест. Ульф показал жестом: на шею. На Любавину повязку. На темноту под крышей. И сделал страшное лицо.
От неё. От ночной.
Любава взяла пластинку. Подержала. Надела на шею.
Ульф кивнул и ушёл укладываться.
Кикимора знала, что пластинка ничего не значит — кость и три линии. Ульф, наверно, носил её сам много лет. Пальцы у него от этого не стали гнуться лучше, и ночная к нему всё равно приходила — в ту ночь, у двери.
Но Любава надела её поверх Ингиной рубахи, поверх подшитого ворота. И трогала её потом весь вечер — кончиками пальцев, как трогают то, что тебе дали просто так.
* * *
А ночью пришла мара.
Не к Любаве — к нему. К своему месту у стены. Кикимора почувствовала её сразу: нитка вдоль края постели дрогнула, как дрожит паутина, когда в неё садится муха. Мара легла. Вмятина приняла её. Всё было как всегда — две зимы как всегда.
А потом мара нашла нитку.
Кикимора почувствовала, как холодная граница прижимается к её работе — сверху, сквозь покрывало, — и давит. Не рвёт. Давит. Выталкивает из-под шкуры, из-под себя. Как выталкивают из постели крошки.
Кикимора выставила кончик. Мара коснулась его — и стало можно говорить.
— Убери, — сказала мара.
— Не уберу.
— Это моё место. Убери своё.
— Мне разрешили. — Кикимора держала нитку, сколько могла. — Он сказал: оставь. Он сказал: пусть будет.
Мара помолчала.
— Мне он тоже разрешил, — сказала она. — Сегодня. Сказал: приходи. Сказал: никто не помешает.
Кикимора не поверила. Потом поверила. Потом ей стало страшно — не от мары, а от того, что она поверила.
«Никто не помешает». А её нитка под ним — мешает. Её разрешённая нитка мешает мариному разрешённому месту. Он разрешил обеим. Каждой — своё. В одной постели.
— Ты сдвинула край, — сказала кикимора.
Край её работы, у самого изголовья, был сдвинут. Отогнут, примят, вытащен из-под шкуры на ладонь. Кикимора чувствовала это так, как чувствуют, что кто-то наступил на подол.
— Это не я, — сказала мара.
Она сказала это сразу, без раздумья, — по-здешнему, вслух, коротко. Кикимора поняла её через касание — не слова, а то, что они значили: не я. Отрицание. Простое, ровное, как камень.
— А кто?
— Он. Когда ложился. Повернулся — и сдвинул.
Кикимора не знала, правда ли это. Наверное, правда. Мара не врала по мелочам. Мара врала себе, по-крупному, — а по мелочам не врала.
Она запомнила, как это звучит, — эти короткие здешние слова.
— Убери, — повторила мара.
— Нет.
Мара не стала спорить. Мара прижалась сильнее — к нему, к стене, к своему месту, — и легла на кикиморину нитку всей своей тяжестью. Не порвала. Придавила. Нитка стала мёртвой под этой тяжестью — не оборванной, но онемевшей, как отлежанная рука.
Кикимора не могла больше её чувствовать. Но и убрать не убрала.
Так они и лежали до утра: мара на нитке, нитка под марой, он — между ними, спиной к обеим, и спал.
Кикимора поняла тогда то, что не хотела понимать: им не ужиться. Чтобы сохранить своё разрешение, каждой придётся убрать чужое.
Он это знал. Не мог не знать.
Иней в ней шевельнулся и сказал: значит, убери её.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!