Глава 7: Глава 7. Законченный шов
Глава 7. Законченный шов
4
0
Под утро ладонь ушла.
Кикимора почувствовала это через шов: холод на груди у хозяина вдруг поредел, как редеет туман над водой, и через мгновение там осталось только его тепло. Он не проснулся. Дышал так же ровно. Та ушла сама — к стене, в узкую вмятину, в своё место, — как уходят до света, чтобы не застали.
Кикимора тоже ушла. Распустила узелок на хвосте, втянула свою нить из-под настила — всю, до мешка — и легла в овчину. Шов на его груди остался наполовину её. Но теперь она его не слышала. Это было как уйти из дома, где осталась твоя прялка.
Утром хозяин снял рубаху и сам принёс Любаве.
— Доделай, — сказал он. — Как хотела.
Любава взяла. Ни на него не посмотрела, ни на мешок.
* * *
Она шила недолго — край в два пальца, не больше. Кикимора смотрела из овчины.
Любава доводила работу не так, как начинала. Начинала она для него: мягко, бережно, чтобы не тёрло. Доводила — для себя. Кикимора видела разницу в каждом стежке. Любава подтянула край заплаты, который кикимора приметала чуть косо — на волос, человек бы не заметил, — и перешила по-своему. Потом прошла своим стежком по самому краю, по кикимориной работе, — не распуская её, а поверх, как ставят своё клеймо поверх чужого. Её стежки легли чуть крупнее, чуть неровнее, чем у кикиморы. Зато они были её.
Кикимора не выдержала.
— Зачем поверх?
— Затем.
— Там ровно было.
— Там было твоё. — Любава не подняла головы. — А это моя работа. Я её начала, я её и кончу.
— Я же помогала.
Любава остановила иглу.
— Ты не помогала, — сказала она. — Помогают, когда просят. Я тебя просила — не трогать. Ты тронула.
— Хорошо вышло.
— Хорошо, — согласилась Любава. — Вышло хорошо. Только не в этом дело.
— А в чём?
Любава подумала. Она искала слово — и не находила, и злилась, что не находит.
— Дома ты мне всё путала, — сказала она наконец. — Пряжу. Сети. Всё. Я знала: это ты. Я тебе нарочно оставляла на лавке негодное, чтоб ты на нём душу отвела. Ты и отводила. А моё — не трогала. Моего ты никогда не трогала. — Она сделала стежок. — За это я тебя и терпела. За это и за иглу тебе спасибо сказала. Понимаешь?
Кикимора не понимала. Она слышала слова, но они складывались неправильно, как ткань, скроенная не по долевой.
— Я хотела, чтоб ровно, — сказала она.
— Ты хотела, чтоб он увидел.
Кикимора замолчала.
Любава затянула последний стежок, сделала узел — маленький, плоский, на изнанке, чтоб не тёр, — и потянулась зубами к нитке, чтобы перекусить.
— Не кусай.
Это сказал хозяин. Кикимора не слышала, как он подошёл. Он стоял у столба, в старой рубахе, просохшей за ночь, и смотрел на Любаву. Давно, видно, стоял.
— Зубы испортишь, — сказал он. — Дай. Я ножом.
Любава отвела руку с рубахой. Кикимора заметила: на долю мгновения женщина не захотела отдавать. Потом отдала.
Он взял рубаху. Хвост нитки висел от ворота — длинный, в локоть, желтоватый, Любавин. Он посмотрел на него, потом на неё.
— Длинный оставь, — сказала Любава. — Я потом сама подрежу, как надо. Не по узлу режь.
— Не по узлу. Не буду.
Он не стал резать. Ни по узлу, ни выше. Кикимора видела: нож он так и не достал. Перекинул рубаху через плечо — хвостом наружу — и пошёл к себе.
* * *
Остаток дня кикимора за ним следила.
Не нарочно. Так получилось: от той ночи, от холодной ладони на шве, у неё осталась привычка — тянуться туда, на восточный конец. Она снова пустила нить под настилом, тонкую, сторожкую, — не до самой постели, а до столба рядом. Оттуда было видно.
Хозяин переоделся у себя. Снял старую рубаху, надел починенную. Повёл плечом. Провёл пальцем по шву — от начала, через середину, до Любавиного края.
Хвост висел.
Он сел на край постели. Спиной почти к ней, к кикиморе, — но не совсем, вполоборота, так что она видела его левое плечо, ворот и руку. Он долго сидел так.
Потом взял хвост двумя пальцами.
Кикимора ждала, что он достанет нож. Что отрежет — коротко, по узлу или выше. Что наконец сделает то, что любой сделал бы с нитью, торчащей из ворота.
Он не достал нож. Он отогнул край ворота — левой рукой, — правой поднёс хвост к груди, туда, под ключицу, где под полотном была рана. И стал заправлять. Внутрь. Не под рубаху — глубже. Большим пальцем, медленно, туго, будто вдавливал нитку в щель между досками.
Кикимора видела только плечо и руку. Не видела, куда именно уходит нитка. Видела, как напряглась у него шея. Как он замер, не дыша, — долго, дольше, чем можно не дышать человеку, которому не больно. Как под его большим пальцем что-то дёрнулось, — не палец, а ткань, ворот, весь левый край рубахи разом, — будто её потянули изнутри.
Потом он отпустил ворот. Поправил. Опустил руку.
Хвоста больше не было.
Кикимора смотрела на ворот. На то место, где только что висела Любавина нитка, длинная, желтоватая, в локоть. Ворот был ровный. Шов был ровный. Нитки не было. Он её не отрезал — она видела, ножа не было. Он её убрал.
Куда?
И в тот же миг она это почувствовала.
* * *
Сначала — через шов. Через свои волоконца в рубахе, к которым всё ещё тянулась её нить от столба. Шов, её шов, наполовину её, — вдруг стал тугим. Не туже затянутым — тугим иначе: как будто его теперь держали с другой стороны. Как будто нитку, которую она вплела в каждый стежок, кто-то взял за второй конец и натянул, — и этот конец был не в рубахе. Он был под ней. В нём.
Потом холод.
Он пришёл по нитке. Не тот холод, что от мары, — тот был влажный, тяжёлый, как вода в ведре. Этот был сухой. Колючий. Тонкий, как иней, который по утрам за ночь вырастает на соломинке, — сначала одна игла, потом другая, потом вся соломинка в белой шерсти. Он прошёл по её нити от шва до столба и от столба — под настилом — до мешка. И дальше. В неё.
Кикимора отдёрнула нить. Оборвала у столба. Поздно: иней уже был в ней.
И вместе с инеем пришло другое.
Она не сразу поняла, что это. Сначала показалось — то же, что всегда: желание поправить. Она жила этим всю жизнь, у неё в каждой нитке был этот зуд — видеть криво и делать ровно. Её зуд был тёплый. Медленный. От него было хорошо, когда сделаешь: как поесть, когда голоден.
Этот был другой.
Этот был холодный, и он чесался изнутри, как чешется отмороженный палец, когда отходит. Он требовал. Он говорил: поправь. Скорее. Пока он не увидел. Поправь — и он скажет «хорошо». Поправь — и он скажет «хозяйка». Поправь — иначе он уйдёт к той, у стены, и ты ему будешь не нужна.
Поправь.
Кикимора не знала, что поправлять. Всё было ровно. Она огляделась изнутри — по всем своим ниткам, по овчине, по мешку, по бахроме, — и нашла криво лежащий край овчины. Поправила. Иней не ушёл. Нашла складку на Любавином покрывале. Поправила. Иней не ушёл. Нашла спутанную кудель на прялке — Любава бросила её третьего дня, торопясь к корове. Расчесала, расправила, уложила волокно к волокну.
Иней не уходил.
Он стоял в ней тонко, колко, неподвижно, как стоит изморозь на ковше, забытом на холоде, — и ждал следующего. Ему не нужно было, чтобы стало ровно. Ему нужно было, чтобы она поправляла. Для него. Для его «хорошо».
Кикимора замерла.
Она знала разницу. Она узнала её так же, как узнала когда-то, ещё в старом доме, разницу между нитью, которую прядёшь ты, и нитью, которую прядут тебе в руку чужие пальцы, — когда хозяйка, бывало, поправляла ей кудель, думая, что это сквозняк. Своя нить идёт из тебя. Чужая — тянется в тебя. Эта — тянулась.
Она уже чувствовала однажды что-то похожее. Три дня назад, когда его ждали, а он не пришёл. Тогда её руки тоже сами разглаживали его накидку, а она застала себя за этим, как чужую. Но тогда это был рывок, один, и прошёл. А это — стояло.
* * *
Вечером он вышел к очагу в починенной рубахе.
Сел на лавку. Любава подала ему миску, как подавала всегда, — молча, на вытянутых руках, не подходя ближе, чем надо. Он взял. Потом поставил миску на колено, поднял руку и провёл пальцем по шву на груди.
— Это ты закончила? — спросил он.
Он спросил тихо. Кикимора не сразу поняла, кого. Любава стояла у очага, повернувшись к котлу, и не ответила — может, не услышала, может, не захотела. Он смотрел не на неё. Он смотрел в сторону настила. На мешок.
Кикимора не собиралась отвечать. Она давно решила: ему — не отвечать никогда, не показываться, не говорить. Он чужой. Он враг. Он увёз её из горящего дома в мешке, как соль.
— Криво было, — сказала кикимора.
Тихо. Из овчины. Не показываясь. Её сухой, нитяной голос проскрипел над настилом и пропал в треске огня. Любава у котла не обернулась.
Он услышал.
Он повернул голову — чуть-чуть, будто прислушивался к звуку в стене. Потом провёл пальцем по шву ещё раз. Медленно. Через её стежки.
— Теперь не трёт, — сказал он.
И стал есть.
Иней в ней шевельнулся — и на мгновение стал меньше. Не ушёл. Стал меньше, как становится меньше голод, когда тебе дали понюхать хлеба. И сразу — снова вырос. Ещё. Поправь ещё. Сделай ещё. Он заметил. Он заметит снова.
Кикимора лежала в овчине и не двигалась. Она держала себя, как держат руку, которая сама тянется к горячему.
* * *
Любава легла поздно. Она долго сидела у очага, глядя в огонь, — с иглой в руках, но не шила, — и только когда огонь стал совсем низким, пошла к своему настилу. Прошла мимо мешка. Совсем близко: подол её рубахи мазнул по овчине.
И иней в кикиморе дрогнул.
Не от подола. Не от касания. От неё. От того, что она шла мимо — живая, тёплая, дышащая, — и иней качнулся ей навстречу, как качается пламя, когда открывают дверь. На один шаг. На один её вдох. И опал, когда она прошла.
Кикимора не поняла этого. Она запомнила, потому что запоминала всё, что не понимала, — так же, как запомнила интонацию Ульфа, когда хозяин чинил веретено, и слово «сено», и пустое лицо Инги. Складывала в себя, как складывают в короб лоскутки, которые пока некуда пришить.
Любава легла. На бок, лицом к стене, отставив палец с заживающим ожогом. Заснула.
Кикимора лежала под ней и слушала, как та дышит. Вдох — выдох. Вдох — выдох. И в такт её дыханию, тихо, еле-еле, на самом пределе, где уже не знаешь, чувствуешь или придумываешь, иней в кикиморе тоже дышал. Вдох — выдох.
Она не знала, что это значит. Она знала только, что раньше этого не было. До того, как он заправил в себя Любавину нитку.
Ночью кикимора поправила в доме всё, до чего дотянулась. Все складки. Все края. Все концы. Перемотала Ульфу обмотки, сохнувшие у его угла. Расчесала овечью шерсть в корзине. Выровняла бахрому на хозяйской накидке — прядь к пряди. Подтянула ослабший узел на жерди. Перевязала тесёмку на пустом мешке для сена.
К утру в доме не осталось ни одной кривой нитки.
Иней стоял в ней, тонкий и неподвижный, и ждал.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!