Глава 18: Глава 18. Встань
Глава 18. Встань
4
0
Колено подогнулось первым.
Кикимора не видела колена — она видела только стопу, — но почувствовала это стопой: та вдруг стала тяжелее. Не сильнее — тяжелее. Как становится тяжёлой рука у человека, который задремал над работой: не давит, а лежит. Вес остался, а держать — перестала.
Игла пошла на новый ход. Выбрала слабину. Пошла обратно.
И на обратном пути не дотянула.
Кикимора почувствовала это ясно, будто это её собственная рука сорвалась: обратный конец под стопой съехал. На волос. Не потому, что стопа поднялась, — потому, что перестала вдавливать. Игла вернулась — а слабина осталась. Петля не затянулась. Край мары, который был уже почти у ножа, отошёл. На тот же волос.
Мара это почувствовала.
Тяжесть над кикиморой поредела. Мара отводила от неё себя — часть, ещё часть, — и кикимора чувствовала, куда. Вверх. К столбу. К Любаве. Туда, где стопа в суконной обмотке теряла вес, где колено подгибалось, где голова — кикимора не видела головы, но знала, — клонилась к столбу, как клонится голова у человека, который заснул сидя.
Любава засыпала стоя.
Кикимора не знала, что так бывает. Видела, как засыпают люди на лавке, у прялки, над миской, в лодке. Но чтобы стоя, прижатая к столбу, с ногой на нитке, посреди этого, — так не бывало. Так не могло быть.
Так было. Мара тянула её туда — в сон, — через последний свой вход, через ту единственную щель, которая у неё ещё оставалась. Тяжело, через силу, как тянут из воды полную сеть на перетёртой верёвке. И Любава шла. Она не спала толком с двенадцатого дня. Её тело хотело туда само.
* * *
Мара отпустила чехол.
Кикимора почувствовала это не сразу — сначала только то, что холодные неуверенные пальцы больше не ищут край. Мара не могла теперь и то, и другое. Всё, что у неё было, она отдала на Любавин сон. На кикимору осталось немного. На чехол — ничего.
И кикиморе вернулся голос.
Тело — нет. Но голос — тонкий, сухой, нитяной — вдруг оказался при ней, как оказывается под рукой упавшая было игла.
— Держи, — сказала она. — Любава. Держи.
Стопа не ответила.
— Не спи. Не спи, слышишь?
Стопа съехала с конца нитки ещё на волос. Игла пошла на ход — и вернулась пустой. Петля не держала. Край мары отходил от ножа. Ещё немного — и мара оторвётся. Ещё немного — и вернётся к чехлу. Уже не через сон — руками.
— Любава!
И тогда Любава заговорила.
* * *
Голос шёл сверху. Из того места, откуда всю ночь доносилось её сорванное дыхание — короткие вдохи, всхлипы, хрип. Из её рта. Кикимора не видела рта, но знала, где он, — как знают, где в темноте дверь.
Голос был не её.
— Встань.
Одно слово. Негромко. Ровно. Не крик, не стон — так говорят по-домашнему, когда помогают подняться: встань, ноги затекли. Встань, пройдись.
Его голос.
Кикимора узнала его раньше, чем поняла. Узнала тем, что было у неё вместо сердца: интонацию, нажим на первый звук, то, как он отпускает слово в конце, не дожимая, будто не сомневается, что послушаются. Так он сказал Любаве на пятый день, у столба, когда у неё затекли ноги. Так говорил серой корове. Так он, наверное, говорил каждое утро той, у стены, когда приходил рассвет и было пора уходить.
Встань.
Из Любавиного рта. Её губами. Её горлом. Его голосом.
И вместе с голосом пришёл иней.
Кикимора не ждала его. С тех пор как она стянула опоры, ей было не до инея: он шевелился где-то на краю, как шевелился весь вечер, и она про него забыла. А теперь он пришёл — весь, разом, во все нитки, во всё, что ещё было ею, — сухой, колючий, ледяной. Тот самый. С девятого дня. С того мига, когда хозяин на краю постели заправил Любавину нитку себе под ключицу.
Он пришёл оттуда же, откуда голос. Сверху. Из Любавы.
Кикимора поняла это так, как понимают, что вода, которая течёт по полу, течёт из опрокинутой бочки: не думая. Иней — его. Голос — его. И то и другое идёт через неё. Через Любаву. Через ту, что стоит у столба и спит, и держит ногой — уже почти не держит — конец нитки.
Через живую.
* * *
Мара замерла.
Кикимора почувствовала это всем, чем касалась её, — а касалась она её везде. Мара не отпустила, не ушла, не дёрнулась. Мара остановилась. Так останавливается человек, который всю ночь звал кого-то в темноте, и вдруг из темноты отвечают — но не оттуда и не тем голосом.
— Отпусти её, — сказала кикимора.
Мара молчала.
— Отпусти! Ты её держишь. Это ты. Отпусти!
— Это не я.
Мара сказала это по-здешнему. Вслух. Коротко. Кикимора узнала звук раньше смысла: те же слова, что вчера ночью у его постели, когда она спросила про сдвинутый край. Не я. Отрицание. Простое, ровное, как камень.
Но голос у мары был другой — не тот, которым она говорила «он придёт» и «здесь хватит». Голос того, кто держал дверь, а дверь открыли с другой стороны.
Мара говорила правду — кикимора поняла это сразу. Сон держала мара. Но голос в этот сон вложила не она: кто-то вошёл через её дверь, пока она держала её открытой.
И мара узнала не голос — голос узнала и кикимора. Мара узнала, что её дверь — не только её.
* * *
Снаружи подняли защёлку.
Кикимора услышала это так ясно, будто лежала у самой двери, а не у столба, через весь дом: сухой короткий стук дерева о дерево. Звук, который она слышала, когда он уходил. Защёлку поднимают снаружи, пальцами, — значит, кто-то стоит снаружи. Значит, он ещё не здесь.
Голос был здесь. А он — там.
Дверь открылась.
Кикимора не видела двери. Она видела только стопу Любавы и край чехла в проломе. Но почувствовала дверь — холодом, который вошёл в дом и пошёл по земле, по полу, низко, как ходит вода. Ночь. Сырость. Запах мокрой листвы и чужого зерна.
Потом шаги.
Тяжёлые. Мужские. Левая нога мягче правой. От порога — вдоль западной стены — мимо Ульфовой пустой перегородки — мимо стана, мимо корзины, мимо столба. Не быстро. Не бегом. Но и не медленно.
Кикимора считала их по звуку — шаг за шагом.
На двадцатом шаге стопа Любавы сошла с нитки совсем.
* * *
Он подхватил её раньше, чем она упала.
Кикимора увидела его руку — первое, что увидела от него за всю эту ночь, — широкую, тёмную от холода, со ссадиной на костяшках. Рука легла Любаве под локоть, снизу, и удержала. Колено Любавы, подогнувшееся до конца, остановилось на полпути к земле.
Любава вздрогнула. Проснулась — кикимора почувствовала это по тому, как вдруг дёрнулась, напряглась стопа над ней, как ударила пяткой о доску, ища опору.
— Держись, — сказал он. Своим голосом. Снаружи её, а не изнутри. — За столб держись. Вот.
Он перенёс её руку — Любавину правую руку, которой она цеплялась за его рукав, — на столб. Поставил ладонь на дерево. Подержал, пока пальцы не сомкнулись.
Потом наклонился.
Кикимора видела его лицо — снизу, близко, перевёрнутое, мокрое от ночи и спокойное. Он смотрел вниз, на край настила, на пролом, на то, что лежало там, сплетённое: овчина, клочья шерсти, нитки, её тело, тёмное тело мары поверх, тянущиеся петли, нож.
Нож лежал там, где она его оставила: рукоять обмотана краем овчины, лезвие — у самого края мары. Справа.
Он взял нож за рукоять. Вытянул из овчины — осторожно, как вынимают иглу из чужого шитья, — так, чтобы не задеть лезвием ни мару, ни кикимору. Повернул в руке.
Потом посмотрел на петлю.
Петля была короткая — край овчины, проткнутый в десяти местах, игла посредине, нитка, уходящая туда и обратно, обратный конец, свисающий на доску, туда, где только что стояла Любавина стопа. Петля ещё шевелилась. Игла ещё пыталась пойти на ход. Слабо. Пусто. Без опоры.
Он перерезал нитку.
Один раз. Коротко. У самой иглы. Резал не у себя — ворот был закрыт, шов под ключицей цел, — а её петлю. Её последнюю работу.
Игла остановилась. Повисла на обрезанном конце.
* * *
Мара отошла.
Кикимора почувствовала это всем телом: тяжесть, лежавшая на ней всю ночь, поднялась — медленно, как поднимается туман, когда приходит утро. Пришитый край мары — тот, правый, у ножа, — освободился, когда лопнула петля, и мара забрала его. Отвела. Отдёрнула от овчины, от доски, от кикиморы. С треском, с клочьями шерсти — но забрала.
Мара смотрела на него.
Кикимора видела её — первый раз за всю ночь целиком, потому что мара больше не лежала на ней, а стояла над ней. Длинная, тёмная, вытянутая к кровле, к дымовому отверстию. Правая сторона у неё висела — не держалась, проваливалась, будто там вынули кусок и не зашили. Левая была цела. Лица у неё не было видно — пряди закрывали.
Она смотрела на него — и кикиморе казалось, что смотрит она иначе, чем смотрела две зимы. Так смотрят на человека, который вошёл в твою избу без стука. Которого ты любишь. Который вошёл.
Он поднял на неё глаза.
— Хватит, — сказал он.
По-здешнему. Тихо. Кикимора поняла это слово — она знала его, Ульф говорил его каждый раз, когда наливали пива. Хватит.
Мара постояла ещё. Потом стала отходить — назад, к северной стене, к обшивке, к щелям, — медленно, неровно, с запинкой, как уходит раненый. Правой стороной цепляясь за столбы и не находя опоры. В щель. В темноту. Туда, куда уходят днём.
Не к его постели. Не к своему месту у стены.
Кикимора отползла к чехлу.
Больше она ничего не могла. Она подползла к пролому, к краю чехла, к тому месту, где наружный шов был вытянут и где один стежок лопнул. Прижалась к нему. Нащупала правой рукой лопнувший стежок. Прикрыла его собой. Шерстью из разорванной овчины. Чем было.
Свёрток внутри был цел. Она чувствовала его — тугой, плотный, свой. Цел.
Она легла рядом и больше не шевелилась.
* * *
Любава сидела на краю настила.
Он усадил её туда — рядом с мешком, с хлебом в мешке. Принёс ковш воды. Она взяла ковш двумя руками и пила, не отрываясь, долго, и вода текла по подбородку, по шее, по подшитому вороту Ингиной рубахи, по костяной пластинке Ульфа.
Он стоял над ней. С ножом в руке.
Потом обошёл дом. Кикимора слышала его шаги: к очагу — подбросил дров, огонь поднялся, — к лавке. Постоял у лавки. Лавка стояла косо, на трёх ногах, сиденье треснуло вдоль. Он потрогал трещину. Не сказал ничего. К двери — поднял с земли светильник, перенёс к очагу, поставил на камень у северного края. Не у южного. Вернулся к настилу. Посмотрел на пролом, на сломанную доску, на клочья овчины.
На чехол он не посмотрел. Кикимора не знала, видел ли. Наверное, видел.
Потом он посмотрел на Любаву. На кикимору. На северную стену, куда ушла мара.
Он смотрел так, как смотрит хозяин наутро после бури на свой скот: все ли, целы ли.
Все. Трое. Не целые — но все.
Он кивнул сам себе.
* * *
— Это ты сказал, — сказала Любава.
Она сидела с ковшом на коленях и смотрела на него снизу. Лицо у неё было серое, глаза — красные, губы — в трещинах, будто искусанные. Голос — хриплый, сорванный. Её голос.
— Моим ртом. Ты сказал «встань».
Он не ответил.
— Я спала. Я знаю, что спала. — Любава говорила медленно, будто собирала слова по одному с пола. — Я спала, а рот говорил. Твоим голосом. Я слышала.
Он молчал.
— Ты был за дверью, — сказала Любава. — Я слышала, как ты защёлку поднял. Ты был там. А говорил — тут. Во мне.
Кикимора лежала у чехла и ждала, что он скажет. Сон. Тяжёлый сон. Приснилось. Так он говорил во вторую ночь, на восемнадцатую — так говорил всегда.
Он не сказал «сон».
Он присел перед Любавой на корточки, так что лицо его оказалось вровень с её лицом. Взял у неё из рук пустой ковш. Отставил.
— Пей ещё, — сказал он. — Я принесу.
И встал, и пошёл к бочке.
Любава смотрела ему в спину. По её лицу кикимора видела: Любава поняла — не что именно, но поняла, что он не сказал «нет».
* * *
Остаток ночи был коротким и рваным.
Любава легла на свой настил — рядом с мешком, у сломанного края, — на бок, лицом к стене. Не спала. Кикимора слышала, как она лежит: неподвижно, напряжённо, с открытыми глазами. Потом всё-таки заснула — провалилась, как падают, — и через какое-то время дёрнулась и проснулась, и села, хватая воздух. Потом снова легла.
Хозяин сидел у очага. Нож лежал у него на колене. Он не ушёл к себе — к пустой постели, к разорванной шкуре, к холодному месту у стены. Сидел у огня до рассвета.
Мара не возвращалась.
Кикимора лежала в проломе, у чехла, и думала про иней.
Он стих, улёгся, как ложится пёс, когда хозяин вернулся. Он был в ней, в каждой нитке, тонкий и колкий, как всегда с девятого дня. И она знала теперь, чей он. Она знала это и раньше, наверное, — знала с того мига, когда он пришёл по её нитке от шва на его груди. Но не хотела знать.
Теперь знала. Иней — его. И он идёт через Любаву.
Она не понимала, как его голос мог выйти из Любавиного рта, когда он сам стоял за дверью. И почему вместе с этим голосом иней в ней вспыхнул так, будто кто-то раздул угли.
Но кикимора знала шитьё. Всю жизнь — только шитьё. И она знала одно правило, которое знает всякая, кто держала иглу: если нитка проходит через ткань — она соединяет то, что по обе стороны.
Любавина нитка ушла к нему под кожу.
Кикимора лежала до рассвета и не хотела додумывать, что это значит.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!