Глава 11: Глава 11. Осталось одно слово
Глава 11. Осталось одно слово
4
0
Перед рассветом камень сказал:
— Иди.
Кикимора не спала. Она лежала в корзине, под очёсами, под головой из свёрнутого полотна, которую Ульф швырнул туда вечером, — и смотрела сквозь шерсть на очаг. Огонь прогорел. Угли подёрнулись пеплом, и только в одном месте, на южном краю, ещё было тепло. Там, на камне, лежала полоса оборванного подола.
Слово пришло оттуда.
Тихо. Не громче, чем шуршит мышь. Но это было слово, и кикимора узнала голос: Любавин. Тот, что вчера звал Ждана есть. Только теперь в нём не было ни «Ждан», ни «ешь», ни «горячее». Одно слово, вынутое из середины, как вынимают из нитки одно волокно.
— Иди.
Кикимора не шевелилась.
На своём настиле спала Любава — на боку, лицом к стене, — и не проснулась. Ульф храпел за перегородкой. На восточном конце было тихо.
Слово не повторилось. Но камень был тёплый. И полоса на нём лежала так, как лежит рука, которую положили на стол ладонью вверх: ожидая.
* * *
Мара пришла к ней сама. Кикимора не звала.
Холодная граница возникла у края корзины — не рука даже, только касание, плоское, как вода, — и легла на шерсть рядом с ней. Кикимора выставила навстречу нитку. Они коснулись.
— Слышала, — сказала мара. Не спросила.
— Слышала.
— Твоё?
— Не моё. Я вчера всё отпустила. Там моего нет.
— Там твои нитки.
— Мёртвые. Оборванные. Они ничего не держат. — Кикимора помолчала. — Твоё?
— Нет. — Мара тоже помолчала. — Мой сон порвался. Там нечего тянуть.
— Ты дала голос.
— Ты пришила подол к камню.
— Я не пришивала к камню! Я подвернула, чтобы не волочился!
— И положила на камень.
— Я её ставила! Ставила, куда ставится! Откуда мне было знать?
Мара не ответила. Кикимора чувствовала её через касание — её холод, её тяжесть, её неподвижность. И под неподвижностью — то, что мара прятала. Кикимора узнала это, потому что прятала то же самое: страх.
Мара боялась. Та, что приходила к спящим и садилась им на грудь. Та, у которой две зимы было своё место у стены. Она боялась камня.
— Он смотрел на камень, — сказала кикимора. — Вчера. Когда голова повернулась. Не на голову — на камень.
— Я видела.
— Он знал.
Мара долго молчала.
— Он сказал «поднимите», — ответила она наконец. — Он не испугался. Значит, это не страшное.
Кикимора не стала спорить. Она не знала, что значит, если он не испугался. Она знала, что сама испугалась так, как не пугалась никогда.
Касание прервалось. Мара ушла — назад, на восток, к стене. Кикимора осталась одна, в корзине, лицом к камню.
* * *
Снимать пришлось ей. Больше было некому.
Она выбралась из корзины, когда начало сереть, и подползла к очагу. Камень был отсюда виден весь: плоский, серый, в пятнах сажи, вдавленный в землю у южного края кладки. Обыкновенный. Таких вокруг очага лежало два десятка. Только этот был тёплый.
Полоса подола лежала на нём, как лежала.
Кикимора не хотела к ней прикасаться. Она вытянула из себя нитку — длинную, на всякий случай длиннее, чем нужно, — и сделала на конце петлю. Набросила петлю на край полосы, издалека, со стороны, не подходя. Затянула.
И потянула.
Полоса поехала по камню — медленно, нехотя, как тяжёлая. На середине камня она зацепилась краем за выбоину, и кикимора потянула сильнее. Полотно сползло с камня на землю.
— Ид… — сказал камень.
И замолчал. Не на слове — на половине слова. Будто человеку, начавшему говорить, зажали рот.
Кикимора отдёрнула нитку. Полоса лежала на земле, у очага, обыкновенная. Серое полотно, мокрое снизу от росы. Её нитки торчали с одного края. Ничего больше. Она потрогала полосу кончиком — издалека, ниткой. Полотно. Холодное, как всё полотно на рассвете.
Камень был тёплый.
Кикимора взяла полосу за край и сунула в угли — в те, что ещё тлели, у северного края. Полотно задымилось, потемнело, свернулось. Вспыхнуло один раз, низким синим огоньком, и сгорело.
Она смотрела, пока не догорело совсем.
Потом обернулась на камень. И долго смотрела на него — уже не на полосу, на сам камень, — так, как смотрят на дверь, за которой только что кто-то стоял.
Ей больше не хотелось ставить к нему ничего. Но ей хотелось знать, что под ним.
* * *
Днём пришлось убирать.
Ульф ворчал с самого утра. Он ходил по дому с охапкой распущенного войлока — своего, с подстилки, который он сам собирался выбросить, но не так же, — и показывал его Любаве, и тряс им, и спрашивал. Кикимора понимала его теперь лучше, чем раньше, — не слова, а то, чего он хочет. Он хотел знать, кто. Кто распустил войлок, кто набил паклей бабью рубаху, кто оставил посреди дома тряпичное чучело с волосами. Он не злился по-настоящему — он был испуган и злился, чтобы не бояться.
Любава пожимала плечами.
Она могла бы показать на корзину. Взгляд её один раз прошёл по корзине у стана и остановился. Но она не показала. Только пожала плечами снова и развела руками: не знаю.
Ульф посмотрел на неё долго. Потом на хозяина — тот чинил у порога ремень и не поднимал головы. Потом махнул рукой и пошёл выносить пепел.
Любава взяла с жерди свою старую рубаху.
Кикимора смотрела, как она её разглядывает. Рубаха была испорчена. Подол оборван неровно, по одному боку вырван клок — тот, что остался на камне и сгорел. Изнутри, по всем швам, по вороту, по рукавам, тянулись петли — кикиморины, тонкие, серые, мёртвые, ими она прихватывала набивку. Любава вывернула рубаху наизнанку. Посмотрела. Провела пальцем по петлям.
— Ровно, — сказала она тихо, сама себе. — Ровно ты всё делаешь.
Кикимора не ответила.
Любава выпорола петли — все, одну за другой, — и бросила их в огонь. Потом разрезала рубаху ножом — рабочим, с доски, хозяин ей его дал, не глядя, когда она протянула руку, — на куски. Хорошие куски — на заплаты. Плохие — в корзину с тряпьём. Материнский лён. Над каждым куском она медлила, прежде чем решить, куда.
Нож она положила обратно на доску. Рукоятью к себе.
* * *
Потом она развязала мешок.
Кикимора знала, что это будет. Знала с того мига, как Любава вчера вечером положила мешок на настил и не открыла его. Она ждала этого весь день, и всё равно, когда Любава потянула завязку, ей захотелось уползти поглубже в шерсть.
Любава вынимала по одной. Лепёшки — три, чёрствые, тряпица на них намокла от лодки. Рыбы — три. Войлок. Обмотки. Ягоды. Моток. Тряпица с иглой и воском. Гребень. Разложила в ряд.
Лепёшки отнесла на полку. Подумала — и одну оставила себе, сжевала тут же, всухомятку, глядя в стену. Рыбы тоже отнесла. Две. Третью, подумав, сунула обратно в мешок.
Потом сунула руку в мешок — проверить дно, как всегда.
И остановилась.
Кикимора не видела её лица — Любава сидела к ней боком. Видела только руку в мешке, которая не двигалась. Потом стала двигаться. Медленно. По дну. По левому боку. По правому. Пальцы шли по ткани и находили то, что там теперь было: дырочки. Частые, ровные, рядами. Как следы от зубов. И больше ничего.
Любава вынула руку. Вывернула мешок наизнанку и поднесла к свету.
Долго смотрела на дырочки.
Кикимора знала, что она сейчас вспомнит — не может не вспомнить. Пять лет назад, у окна, при лучине, после долгого дня. Материнский чехол к новому мешку. «Вот. Теперь не потеряется».
— Ты не со мной ехала, — сказала Любава.
Она сказала это не громко. Не спросила. Сказала так, как говорят о погоде, о том, что вода в бочке кончилась.
Кикимора лежала в корзине, в трёх шагах, под очёсами, рядом со своим чехлом, — и молчала.
— Я тебя везла, — сказала Любава. — Вчера. Думала, везу. Думала: хоть ты. Хоть одна своя. — Она положила вывернутый мешок на колени. — А тебя там не было.
Она подождала. Кикимора молчала.
— И голос, — сказала Любава. — Ты одна слышала, как я его звала. Одна. Больше никто.
Кикимора хотела сказать: не я. Голос не я. Голос — та, у стены. Это она вытянула его из тебя, из твоего сна, пятой ночью, а я только… Я только сделала тело. Я только твои волосы собирала с овчины, десять дней, по одному. Я только сделала правую руку, как у тебя, — чтобы черпала.
Она ничего не сказала. Потому что, если начать говорить, пришлось бы сказать всё. И про чехол — почему. И про него.
Любава ждала долго. Потом вывернула мешок обратно, сложила в него вещи — моток, иглу, гребень, — затянула горловину и положила рядом.
Больше она в тот день с кикиморой не говорила. Ни слова. Даже в пустоту.
* * *
Ночью Любава спала. Дважды просыпалась, садилась, смотрела в темноту — но спала. Кикимора слышала, как дыхание у неё выравнивается, как она поворачивается во сне. Та, у стены, не приходила. Может быть, тоже боялась теперь подходить к очагу.
Хозяин спал тоже. Кикимора не проверяла. Она лежала в корзине и думала о камне.
Иней в ней, тихий весь день, к ночи снова зашевелился. Поправь. Поправь, что испортила. Он сказал «хорошо сделано». Он сказал «но нет». Сделай так, чтобы было «да».
Она его не слушала. Впервые — совсем. Ей было не до него.
* * *
На тринадцатый день пришла Инга. За мешками.
Мешки для сена лежали у двери, все девять, прошитые Любавиным швом — углы с подкладкой, крест-накрест. Инга пересчитала их, вывернула один, посмотрела угол. Цокнула языком. Сказала Ульфу что-то, и тот, нехотя, кивнул: да, мол, крепко. Её люди повезут сено вместе с Ульфом — кикимора поняла это по тому, как Инга показывала на мешки, на себя, на север, — и мешки нужны им к тому дню.
Хозяин ушёл с Ульфом к кладовой — перебирать верёвки под сено. Инга осталась. Сидела на лавке у очага, пила из ковша и рассматривала Любаву.
Любава стояла у стана. Не ткала. Держала в руках цевку с утком и смотрела на дверь — туда, куда ушли мужчины.
Потом отошла от стана к Инге. Села рядом — близко, ближе, чем садилась к кому-нибудь за все эти дни.
Кикимора смотрела из корзины. Отсюда было видно и слышно, если не шевелиться.
Любава показала на себя. Потом на дверь. Потом на воду за дверью — на тот берег, на дым, который отсюда не был виден, но обе знали, где он. Подняла один палец.
Одна.
Инга смотрела на неё и не отвечала.
Любава сложила ладони и приложила к щеке. Сон. Ночь. Постучала костяшками по лавке — как стучат в дверь. И показала на себя, на один палец, на воду, на ладони у щеки, на стук.
Одна. Туда. Постучу. Переночевать.
Инга поставила ковш.
Она долго молчала. Лицо у неё изменилось. Раньше это было лицо соседки, которая пришла по делу. Сейчас — лицо женщины, которой задали вопрос, за который можно дорого заплатить. Она посмотрела на дверь. На пустой двор за дверью. Потом на Любаву.
Потом сделала то, чего кикимора не ждала. Отодвинула от себя мешки для сена — те, что лежали у её ног, — ногой, подальше. Как отодвигают то, что сейчас не важно. Вот это — дело. А это — другое.
И подняла палец. Один. Показала на Любаву. Кивнула.
Одна. Ты. Да.
Сложила ладони у щеки. Кивнула. Показала два пальца — два сна, две ночи. Потом — неопределённо — повела рукой: может, больше.
Потом сделала руками стан. Вот так, так — прокинуть уток, прибить лопаткой, как Любава ткала у неё на глазах. Показала на дым. Ткать. Там.
Потом — пальцы у губ, слова, — и на восток.
Там говорят. Там кто-то скажет тебе по-твоему.
Любава смотрела на неё, не дыша.
Инга подняла ещё один палец — предупреждающе, строго, как поднимают палец перед ребёнком. Показала на дверь, на двор, на то место, где обычно стоял хозяин. Потом медленно покачала головой. И показала на себя, на дым, на Любаву — и развела руками: я не могу обещать. Если он придёт — не знаю.
Любава кивнула. Она поняла.
Тогда Инга сделала последнее. Взяла Любавину руку — правую, с обожжённым пальцем, — повернула ладонью вверх и положила в неё свой ковш. Пустой. Подержала её руку своими, сжимая, чтобы ковш не выпал.
Потом отпустила, встала, взвалила на плечо пять мешков — остальные, видно, должен был принести Ульф, — и ушла. Не оглядываясь.
Любава сидела с ковшом в руке.
Кикимора не поняла, что значил ковш. Может быть, ничего. Может быть, у них так делают: дают в руки воду, чтобы человек знал, что его напоят. Может быть, Инга просто не знала, куда его деть.
Но Любава поняла что-то. Она сидела с ковшом на ладони, прямая, неподвижная, и лицо у неё было такое, какое бывает у человека, которому показали дверь. Не ту, через которую выгоняют. Другую.
Потом она встала, повесила ковш на колышек — на старый, Ингин, — и вернулась к стану. Взяла цевку. Стала ткать. Лопатка застучала ровно, раз за разом, как в тот день, когда этот звук впервые понравился кикиморе.
* * *
Вечером, когда все легли, кикимора снова смотрела на камень.
Он был тёплый. Огонь давно прогорел, а камень был тёплый. Она проверила — издалека, кончиком нитки, — соседний камень: холодный. И тот, что за ним: холодный. А этот — нет.
«Иди», — сказал он вчера.
Кикимора не знала, кого он звал. Не знала, что там, под ним. Знала только, что третьего дня в её работу, в её тело, в рубаху, набитую её руками, вошло что-то, чего она не звала. Вошло снизу. Из-под камня. И повернуло голову.
И он, хозяин, — знал.
Кикимора лежала в корзине и понимала, что больше не сможет жить в этом доме, не зная, что лежит у неё под очагом. Она всю жизнь знала свои дома — каждую щель, каждую половицу, каждый сучок. Она знала, где у хозяйки дыра в онуче и где у хозяина спрятана брага. А в этом доме у очага лежал тёплый камень, и под ним было что-то, что умело говорить Любавиным голосом и поворачивать чужие головы.
Ей надо было знать.
Она вытянула нитку, длинную и тонкую, и пока ещё не пустила её — только держала, свернув в моток, рядом с собой. Как держат верёвку, прежде чем спуститься с обрыва.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!