Глава 17: Глава 17. Последняя точка опоры

Глава 17. Последняя точка опоры

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Кикимора стянула всё сразу.

Все четыре пути, которые проложила вчера. Восточный — вдоль северного прохода, к его постели. Тот, что шёл к доске у очага, — к ножу. Западный — к двери, к порогу. И южный: под лавкой у очага, между её ножек, туго, крест-накрест, через все четыре ноги и через перекладину. Самый крепкий. Самый толстый. Свитый в три пряди из шерсти, которую она натаскала из корзины, — на него ушло больше всего.

Она стянула их к себе. К краю Любавиного настила. К маре.

Не чтобы поймать — мару так не поймаешь, она уже знала. Чтобы упереться. Мара давила на неё через Любаву, всей своей уцелевшей левой стороной, — и кикиморе нужно было, во что упереться в ответ. Человеку, когда его прижимают к стене, нужна стена за спиной. Кикиморе нужен был дом. Четыре пути, натянутые к четырём концам дома, — это был дом за её спиной.

Мара почувствовала. Мара надавила сильнее.

И это сильнее пошло по нитке на юг. Под лавку. В её ножки. В перекладину.

* * *

Лавка треснула по ту сторону очага.

Кикимора услышала это не ушами — ниткой. Сначала натяжение, ровное, тугое, как тетива. Потом — рывок. Потом звук, долетевший уже через воздух, из-за очага: сухой, громкий, как ломают о колено толстую жердь. Восточная ножка лавки вырвалась из гнезда. Сиденье — широкая доска, на которой хозяин ел каждый вечер, — село на один край, косо, и треснуло вдоль, у крепления.

Кикимора почувствовала, как южная нитка ослабла. Лопнула. Лопнула не там, у лавки, — лопнула в ней.

Она рванулась — и рванулась не туда.

Это было как сунуть руку в рукав и не найти рукава. Она дала усилие влево — туда, где у неё всегда была тонкая работа, где она держала самые мелкие стежки, самые точные узлы, — и не получила ответа. Влево больше не было ничего. Нет — было: что-то висело там, какие-то её нитки, её волокно, её тело. Но оно не слушалось. Оно висело, как висит отлежанная рука, — тяжёлое, грубое, чужое. Она попробовала взять им край настила — и не взяла. Пальцы скользнули, не ухватили.

Левой стороной она больше не могла держать.

Это было не больно. Это было хуже. Как если бы у пряхи отнялась рука, которой она тянет нитку из кудели. Кудель — вот она. Нитка — вот она. А тянуть — нечем.

Кикимора перехватила правой. Всё, что держала, — нож, край, нитки, — перехватила правой стороной, торопливо, неловко. Справа ещё было. Справа она ещё могла.

Мара это почувствовала тоже.

* * *

Мара стала собирать её.

Сначала она только почувствовала, что давление изменилось: не давит больше сверху, не прижимает к доскам — а обступает. Со всех сторон. Как обступают руки, когда сгребают в кучу рассыпанное.

Потом она попробовала уйти на восток.

У неё там была нитка — вдоль северного прохода, к его постели. Длинная, через весь дом. Если что-то шло не так, она всегда могла уйти по ней — разойтись, растечься, оказаться не здесь, а там, у постели, в шерсти, в покрывале, в десяти местах сразу. Она всегда так уходила. Её нельзя было поймать, потому что она была не в одном месте.

Она дала усилие на восток.

Восток не ответил.

Не так, как левая сторона, — та висела, онемелая, но была. Восток не висел. Его не было. Нитка, которая только что шла через весь дом до его постели, кончалась теперь где-то посреди прохода — обрывком, мёртвым концом. Мара наступила на неё. Мара перехватила её там, за собой, и держала, и всё, что было за этой точкой, — у его постели, в покрывале, в щели у стены, — перестало быть кикиморой. Стало шерстью. Ниткой. Чужим.

Она дала усилие к ножу — к той нитке, что шла к доске у очага.

Тоже ничего. Нож был здесь, у неё в правой руке, — а то, что вело к его прежнему месту, умерло, едва нож оттуда ушёл.

Кикимора поняла, что её стало меньше.

Всю жизнь она была шире себя. Она лежала в мешке — и была в его латках. Лежала в чехле — и была в каждой нитке вокруг. Жила в доме — и была в половине его вещей. Её никогда нельзя было схватить целиком, потому что её никогда не было целиком в одном месте.

Теперь она была в одном месте. Здесь. На краю Любавиного настила, у Любавиных ног, прижатая. Маленькое тело из серой кудели и чёрных ниток, с грубой, неслушающейся левой стороной и правой, которой надо было делать всё.

Мара сгребала её в одну кучу. И у неё получалось.

* * *

Тогда кикимора сделала единственное, что ещё могла: перестала отбиваться.

Пусть давит. Пусть сгребает. Пусть прижимает к доскам, к шерсти, к Любавиной овчине, свисающей с края. Пусть кладёт на неё всю свою тяжесть.

Чем сильнее мара давит, тем сильнее мара есть. Здесь. В этой точке.

Кикимора ждала, пока тяжесть ляжет на неё плотно. Пока у самого плеча — у её, кикиморина, плеча — не станет холодно, гладко и плотно, как поверхность воды в ведре. Пока край мары не окажется прямо у неё под пальцами.

Потом взяла иглу.

Та же игла, из футляра у стана: кикимора не выпустила её, пока ползла с востока. Правой рукой — левая не годилась.

Кикимора провела иглу рядом с местом нажима. Через Любавину овчину, свисавшую с края настила. Вывела. Вернула. Выбрала немного.

Петля легла на край мары — и держала.

Мара попробовала отнять. Овчина поднялась вместе с ней.

— Пусти, — сказала мара.

Вслух. Кикимора поняла её через касание: они касались теперь везде, всем, чем были, — и понимать стало легко, слишком легко, как легко понимать того, кто лежит на тебе.

— Пусти сама.

— Пусти.

Кикимора не пустила. Она провела иглу снова. И снова. Петля за петлёй. Край мары — правый, раненый, но всё ещё тяжёлый, — пришивался к овчине, к доскам, к ткани. Не насмерть — овчина рвалась, доски скрипели, — но держал. Мара не могла теперь просто уйти. Не могла собраться в туман и выскользнуть. Чтобы уйти, ей надо было оторвать от себя то, что пришито.

А нож лежал рядом. В кикимориной правой. Лезвием к правой стороне мары — к той, что уже висела раненой.

Мара это знала.

Мара давила сильнее.

* * *

Кикимора поняла, что не успеет.

Одной правой надо было держать и иглу, и нож, и петли. Мара сгребала её всё плотнее, и с каждым мигом кикимора чувствовала, как её меньше: как сужается то, чем она может двинуть, как отходят, отмирают, немеют дальние нитки. Скоро мара сгребёт её совсем — и тогда не будет ни иглы, ни ножа, ни петель. Будет маленькое тело, прижатое к доскам. Спящее — если кикиморы вообще спят.

Пока ещё могла — она сделала последнее, что умела.

Работу, которая будет идти без неё.

Это было как запущенное веретено: закрутишь — и оно идёт само, пока не кончится разгон. Она выбрала короткий кусок — край овчины, через который уже прошла петлями. Провела иглу по нему — туда. Выбрала слабину. Провела обратно — тем же путём. И оставила иглу идти дальше: туда — выбрать — обратно, туда — выбрать — обратно. Один и тот же ход. Одна и та же петля. Каждый раз — чуть туже.

Не новая работа. Не умная. Как ходит по кругу лошадь у жёрнова, когда ей завяжут глаза. Только это она могла ещё оставить.

Нож она вложила в ткань рядом. Обмотала рукоять краем овчины, пристроила лезвие у правой стороны мары — так, чтобы каждый ход иглы подтягивал край мары ближе к стали. Нож сам не бил. Нож лежал. Мару к нему тянули.

Игла пошла.

Туда. Выбрать. Обратно.

Конец нитки — короткий, возвратный, тот, за который игла тянула себя обратно, — шёл по крайней доске настила и свешивался с неё к земле, к Любавиным ногам.

* * *

Любава наступила на него случайно.

Кикимора почувствовала это сразу — через нитку, через всю петлю, через иглу. Любава всё это время рвалась: прижатая к столбу, она переступала ногами, искала опору, пыталась развернуться к двери. И одна её нога — левая, в новой обмотке из сукна — опустилась на крайнюю доску настила — прямо на нитку, там, где нитка ложилась на доску перед свесом.

И игла пошла туже.

Кикимора почувствовала, как петля, которую она оставила, вдруг выбрала слабину до конца — потому что обратному концу некуда было уйти. Его держали. Край мары подтянулся к ножу — на волос. Мара дёрнулась.

И давление на Любаву ослабло.

Любава вдохнула. Глубоко. Плечи у неё на мгновение распрямились. Она даже сделала полшага от столба — к двери.

Нога сошла с нитки.

Давление вернулось. Сразу, всё. Любаву снова прижало к столбу — спиной, затылком, — и она ударилась об него, и охнула.

Кикимора видела её лицо снизу — перевёрнутое, белое, мокрое от пота. Любава смотрела вниз. На свою ногу. На нитку под ней. Не понимая. Начиная понимать.

Она поставила ногу обратно.

Давление ослабло.

Сняла — вернулось.

Поставила.

— Не поднимай ногу, — сказала кикимора.

Голос у неё был — ещё был. Слабый. Сухой. Как нитку протаскивают через мокрое полотно.

Любава посмотрела на неё. Сверху вниз. Долго.

— Это что? — Голос у неё сорвался. — Что я держу?

— Держи. Не поднимай.

— Я уйти хочу!

— Поднимешь — она тебя опять. Держи.

Любава держала.

* * *

Доска под ней треснула.

Не та, на которой стояла нога, — соседняя, на самом краю настила. Та, под которой была пустота в ладонь. Та, под которой лежал чехол.

Кикимора услышала, как она треснула — у поперечины, где лежала не на земле, а на балке. Мара давила на неё, кикимора тянула навстречу, Любава стояла рядом, всем весом, — и доска не выдержала. Переломилась у края и просела. Вниз, в свою пустоту. На ладонь.

Любава пошатнулась — правой рукой вцепилась в столб, правой ногой нашла землю. Левая осталась на соседней доске. Целой. На нитке.

Кикимору сбросило ниже — вместе с доской, в пролом. Голова её оказалась у самой земли, у самого края пустоты. И прямо перед ней, под сломанной доской, в серой шерсти, которой она его прикрыла, — показался край чехла.

Старый, тёмный, материнский. С её сердцевиной внутри.

Кикимора потянулась к нему — всем, что от неё осталось, той самой первой ниткой, из которой когда-то вышла. Удержать. Прикрыть. Спрятать.

И мара увидела, куда она тянется.

* * *

Мара не знала, что такое чехол. Кикимора это чувствовала. Мара не знала, что внутри, — не знала про свёрток, про щепку, про старую человеческую злобу, из которой кикимора когда-то вышла. Мара видела — так казалось кикиморе — только одно: противница тянется туда. Держится за это. Цепляется, как цепляется утопающий за корягу.

Мара потянулась к чехлу. Правой стороной — той, что была ранена. Ближе было некуда: левой она держала Любаву, а правая и так лежала здесь, у самой кикиморы, пришитая краем к овчине, — но пальцы у неё ещё были свободны.

Правая не ухватила. Прошла мимо, как проходит мимо рука, когда в глазах темно. Мара потянулась снова.

Второй раз — ухватила.

Это было как если бы у человека взяли в руку сердце. Не сжали ещё — взяли. Холодными пальцами, неуверенно, но взяли.

Мара потянула.

Наружный шов чехла — старый, материнский, крепкий — натянулся. Стежок вытянулся. Кикимора слышала, как он тянется: тонко, жалобно, на одной ноте. За ним должен был пойти следующий. Потом следующий. Потом — утолщение. Свёрток. Щепка. Она.

Кикимора не могла подвести под чехол руку. Подвести было нечем.

Стежок лопнул. Один. Наружный.

Мара дёрнула снова — и правая её сторона опять не удержала. Соскользнула. Чехол остался на месте. С открывшимся краем. С одним лопнувшим стежком. С целым свёртком внутри.

Пока целым.

* * *

— Держи, — сказала кикимора.

Она не знала, слышит ли её Любава. Голоса почти не было. Её прижало к самой земле, к пролому, к чехлу.

— Держи ногой. Не отпускай.

Любава держала.

Кикимора видела отсюда, снизу, только это: Любавину ногу. Левую. В новой обмотке из сукна, туго обвязанной у щиколотки. Стопа стояла на краю целой доски, рядом с проломом, — и под ней был конец нитки. Пальцы под сукном были напряжены, щиколотка дрожала. Стопа то вдавливалась, то чуть отпускала — и снова вдавливалась, когда игла уходила на новый ход.

Любава поняла — не всё, но то, что могла понять ногой. Когда игла выбирает — держи сильнее. Когда возвращается — не отпускай. Держи.

Кикимора понимала: не ради неё. Любава держала потому, что, когда держала, ей давали дышать. Потому что, если отпустить, мара снова прижмёт её к столбу. Потому что это была единственная щель, в которую она могла протиснуться.

Но она держала. И игла шла.

Туда. Выбрать. Обратно.

Правый край мары подтягивался к ножу. Кикимора чувствовала — ещё чувствовала, — как он подходит. На волос. На два. Как сталь уже почти касается того тёмного, холодного, что держало Любаву.

Мара это чувствовала тоже.

* * *

Тогда мара сгребла её совсем.

Это было как сон. Кикимора не спала никогда, но, наверное, так засыпают люди. Не сразу. Сначала уходит всё дальнее: она перестала чувствовать западную нитку, к порогу. Потом корзину у стана. Потом края Любавиной овчины. Потом своё собственное тело — левую сторону, правую, голову.

Осталось близкое. Тяжесть сверху — мокрая, холодная, вся. Пролом у самой головы. Край чехла. Стопа в суконной обмотке.

Она попыталась шевельнуться — и не смогла выбрать, чем. Не потому, что не было сил. Потому, что не было её — той, которая выбирает. Мара взяла это. Растянула. Как растягивают у человека мгновение между сном и явью — то мгновение, когда уже не спишь, но ещё не можешь поднять руку.

Кикимора лежала в этом мгновении. И не могла из него выйти.

А игла шла.

Кикимора чувствовала её — ещё чувствовала. Не как свою руку — как чужую, но знакомую. Как чувствуют работу, которую сделали утром, а вечером она ещё держит. Игла проходила через край овчины. Выбирала слабину. Возвращалась. Тот же путь. Тот же ход. Без кикиморы. Без её воли. Только потому, что кикимора успела её запустить — и потому, что Любавина нога держала обратный конец.

Туда. Выбрать. Обратно.

Игла не могла ни придумать нового, ни пойти за марой. Один ход. Снова и снова.

Но этот один ход тянул правый край мары к стали.

Мара рванулась прочь — кикимора почувствовала это сквозь сон, сквозь тяжесть, как чувствуют сквозь сон, что в избе хлопнула дверь. Рванулась — и не ушла. Край её был пришит. Оторвать его — значило оторвать от себя. Она уже отрывала от себя сегодня — клок плеча у его постели, — и знала, чего это стоит.

Она попробовала уйти иначе. Туда, куда всегда уходила, — в сон. В тот мягкий, влажный, тёмный вход, через который она приходила к спящим и уходила от них. Кикимора почувствовала, как мара тянется туда — и как вход ей не даётся. Как он сместился, сбился, стал не там. Игла задела его. Петля прошла через тот край, которым мара прилегала к сну, — и теперь этот край был пришит к овчине, к доскам, к ножу. Не порван. Хуже: перекошен. Как перекошена дверь, которую сорвали с одной петли, — она ещё есть, но не закрывается и не открывается как прежде.

Мара не могла уйти через сон.

Игла шла.

Туда. Выбрать. Обратно.

* * *

Кикимора лежала в своём растянутом мгновении и понимала, что они обе умирают.

Она — если мара дотянется до чехла ещё раз. Один стежок лопнул. Следующий — и следующий. Правая сторона мары не держала — но мара пробовала. Каждые несколько ходов иглы кикимора чувствовала, как холодные неуверенные пальцы снова ищут край чехла в проломе. Срываются. Ищут снова.

Мара — если игла сделает ещё несколько ходов. Правый край её почти касался стали. Коснётся — и не отойдёт, как отходила на восемнадцатую ночь: отходить некуда, пришита. И провал будет расти с каждым ходом иглы, пока от мары не останется только то, что пришито к овчине.

Две нечисти лежали, вжатые друг в друга, на краю сломанной доски, — и каждая держала смерть другой в руке. И ни одна не могла разжать.

А между ними, над ними, у столба, стояла живая женщина. И держала ногой конец нитки.

От её ноги теперь зависело, кто умрёт первой.

* * *

Кикимора чувствовала это ногой Любавы. Сквозь нитку, сквозь иглу, сквозь сон. Стопа в суконной обмотке всё ещё стояла. Всё ещё вдавливала конец в доску. Но кикимора помнила, какой она была в начале — твёрдой, упрямой, — и чувствовала, какой стала.

Дрожащей.

Любава не спала толком с двенадцатого дня. Восемнадцатую ночь её душили, и до утра она держалась за его подол. Девятнадцатую — не спала, слушая, что делается у его стены. Двадцатую — вот эту — она стояла, прижатая к столбу, с ногой на нитке, и держала. Долго. Кикимора не знала, сколько.

Стопа дрожала.

Мара это почувствовала тоже. Кикимора знала, что почувствовала: тяжесть над ней сместилась. Не ушла — сместилась. Мара перестала давить на неё всю и часть себя отвела. Куда-то вверх. К столбу. К Любаве.

К её сну.

Он был близко, этот сон. Кикимора не видела его — она видела только ногу, — но чувствовала, как он приближается, по тому, как слабеет стопа. Как он наползает на Любаву, как туман на берег. Как мара тянет его на неё — медленно, через силу, через перекошенный вход, — но тянет.

У мары оставался последний выход. Не через свой сон — через чужой. Через сон живой женщины, которая уже почти спит стоя.

Если Любава уснёт — нога отпустит.

Если нога отпустит — игла остановится.

Если игла остановится —

Кикимора не додумала. Мысли у неё не было. Было только это: стопа в суконной обмотке на краю целой доски. И как она дрожит.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

17 из 22