Глава 14: Глава 14. Кто останется без работы
Глава 14. Кто останется без работы
4
0
Ночью ремень висел на гвозде у его изголовья, и кикимора не тронула его.
Это оказалось труднее, чем она думала.
Она лежала в корзине и знала, где он висит. Знала, где на нём протёрлось. Левая шнуровка, у пряжки, держалась на её позавчерашнем волокне — и на волокне этом уже была потёртость, она чувствовала её через нитку, как чувствуют занозу: в том месте, где кожа ремня трётся о бедро, когда он нагибается. Ещё день — и перетрётся.
Она могла бы протянуть нитку. Тихо, вдоль стены, под настилом, до гвоздя. Подложить новое волокно под старое, подтянуть, — никто бы не увидел. Мара у стены не заметила бы. Он не проснулся бы. Работы там было на десять стежков.
Она не протянула.
Через какое-то время поняла, что протягивает. Нитка уже шла под настилом, сама, тонкая, — уже миновала столб, уже подбиралась к его изголовью, — и кикимора не помнила, когда она её отпустила.
Иней. Он стоял в ней всю ночь, колючий, и с каждым Любавиным вдохом колол сильнее. Поправь. Перетрётся. Он возьмётся — и порвётся. Он подумает: недоглядела. Он подумает: не нужна. Поправь.
Кикимора втянула нитку обратно.
Через какое-то время нитка опять шла под настилом.
Кикимора втягивала её четыре раза. На пятый — оборвала у самого выхода, у корзины, и оставила обрывок лежать на земле. Мёртвым. Чтобы не за что было тянуть.
Потом она лежала до рассвета, обмотанная своим обрывком с прошлого раза, рядом с чехлом, — и чувствовала, как иней колет её изнутри, как колет отходящий от мороза палец. Она не делала ничего. Она лежала и не делала ничего. Это было самое тяжёлое, что она делала в своей жизни.
* * *
Утром он надел ремень не глядя, как надевают каждый день. Застегнул пряжку, повесил нож, мешочек с кресалом. Пошёл к навесу.
Кикимора ждала.
Он колол дрова до полудня. Она слышала топор. Ровно, раз за разом. Потом топор замолчал, и он вошёл в дом с охапкой — нагнулся, чтобы свалить её у очага, — и ремень на нём лопнул.
Не весь — шнуровка у пряжки. Левая. Протёртая. Кикимора услышала, как она лопнула: тихо, сухо, как лопается перекалённая нитка. Пряжка повисла. Ножны с ножом съехали по бедру и шлёпнулись в землю. Мешочек с кресалом раскрылся, кремень выкатился.
Он стоял, держа охапку, и смотрел вниз.
Любава у стана перестала ткать. Ульф у бочки обернулся.
Хозяин свалил дрова. Нагнулся, поднял нож, кремень. Поднял конец ремня. Повертел в пальцах — долго, внимательно, у самого лица, так, как вертел когда-то недоуздок. Смотрел на шнуровку. На свою — грубую, толстую, завязанную неуклюжими узлами. И на то место, где её узлов не было. Где кожа была стянута тонко, туго, мелко. Где теперь торчал обрывок волокна — серый, тонкий, не кожаный.
Он потрогал обрывок пальцем.
Ульф подошёл, глянул на ремень у него в руках, буркнул что-то и протянул руку: дай, починю. Хозяин не дал. Сказал ему коротко — нет, — и Ульф пожал плечами и вернулся к бочке.
Тогда хозяин посмотрел на Любаву.
Любава стояла у стана с цевкой в руке. Смотрела на ремень, потом на него. Покачала головой — не я. Похоже, она даже не поняла, о чём он спрашивает.
Он кивнул ей — знаю, — и отвернулся.
Кикимора ждала, что сейчас он пойдёт к Любавиному настилу. К мешку. Туда, где она жила раньше. Туда, где он оставил ей «спасибо, хозяйка».
Он не пошёл к мешку.
Он прошёл через весь дом — мимо очага, мимо Любавы у стана, — к западному углу. К корзине с шерстью. Остановился над ней.
Кикимора, лежавшая под очёсами, перестала быть. Совсем. Вся сжалась в одну точку, в своё утолщение в чехле. Он знал. Он знал, где она теперь. Она никому не говорила. Она пряталась.
Он не стал рыться в корзине. Он повесил ремень на угол ткацкого стана, рядом, — так, чтобы конец со сломанной шнуровкой свисал прямо над корзиной. Сказал — негромко, на Любавином языке, так, что Любава у стана слышала каждое слово, — но не Любаве:
— Хозяйка. Тут не доделано.
И ушёл к очагу.
* * *
Кикимора долго не выходила.
Ремень висел над ней. Порванная шнуровка свисала, покачиваясь от сквозняка. Она видела её сквозь шерсть: свою работу, недоделанную. Обрывок своего волокна.
Он узнал. Сразу, с первого взгляда. Пошёл не к мешку, а к ней — туда, где она есть. Принёс. Сказал: хозяйка.
Иней ликовал. Весь. Каждой иглой. Поправь. Поправь же. Скорее. Он ждёт.
Кикимора не шевелилась.
Это было не всё. Ей нужно было больше. Она лежала под шерстью и понимала, чего ей не хватает, — не сразу, медленно, как понимают, какой нитки не хватает в основе, когда полотно уже пошло перекосом. «Тут не доделано» — это про работу. А она? Он узнал работу. Как Ульф узнаёт свой топор по зазубрине. Работу узнают — и берут, кто бы её ни делал.
Ей нужно было, чтобы он сказал.
Она вылезла. Не вся — головой, плечом, длинными пальцами из-под очёсов. Посмотрела на ремень. Потом — на него. Он сидел у очага, на лавке, и смотрел на огонь. Не на неё.
— Чья была? — сказала кикимора.
Тихо. Сухим своим голосом, как нитку протаскивают сквозь плотное полотно, — так, что расслышать мог только тот, кто ждал. И Любава у стана: она была ближе всех. Кикимора знала, что Любава слышит. Ей было всё равно.
— Скажи, чья работа была. Тогда сделаю.
Он не обернулся. Помолчал.
— Твоя, — сказал он огню. — Не её. Не Ульфа. Твоя.
Кикимора вылезла из корзины целиком.
Она забралась на угол стана, по раме, как по стволу, до ремня. Взяла порванный конец в пальцы. Вытянула из себя новое волокно — свежее, крепкое, свитое в две пряди — и стала шнуровать. Заново. С самого начала. Туго, мелко, ровно, так, как не сделает ни Ульф, ни Любава, ни сам он. Каждый стежок — через кожу, через старые дырки, по одному.
Она шнуровала при свете дня, на виду. Любава у стана смотрела на неё — кикимора чувствовала её взгляд спиной, как чувствуют сквозняк. Ульф у бочки не смотрел: Ульф её не видел. Или видел и не хотел видеть.
Она закончила. Затянула последний стежок. Спрыгнула с рамы на землю.
Хозяин встал, подошёл, снял ремень с угла стана. Посмотрел на шнуровку. Провёл пальцем — от пряжки, по её стежкам, — и надел. Застегнул.
— Хорошо, — сказал он. Ни к кому, вслух. И ушёл к навесу.
Кикимора стояла у корзины и смотрела ему вслед.
Иней в ней стих. Насытился. Не исчез — стих, как стихает пёс, которому бросили кость. Ей было хорошо. Ей было так хорошо, как не было с тех пор, как он сказал «теперь не трёт».
А под этим «хорошо» лежало другое, и она не хотела на него смотреть. Он узнал её работу, пришёл к её корзине, сказал «твоя» — всё это было правдой.
Только он не сказал ничего про руки в щели. Она могла спросить. Она не спросила.
* * *
На семнадцатый день Любава заговорила с ней сама.
Хозяин с Ульфом ушли к кладовой — перебирать зерно, что было отложено на семена, — и сказали, что надолго. Любава подождала, пока стихнут их голоса во дворе. Потом оставила стан, подошла к корзине и села рядом на землю. Прямо на землю, подогнув ноги.
— Вылезай, — сказала она.
Кикимора вылезла. Села на край корзины.
Любава смотрела на неё. Долго. Внимательно. Потом протянула руку — медленно, чтобы не испугать, — и одним пальцем, левым, тронула её бок. Там, где пусто и тонко. Где из неё вытянули — где она сама из себя вытянула — нитку в три пряди и отдала камню.
— Это что? — спросила Любава.
Кикимора отодвинулась.
— Порвалось.
— Где?
— Порвалось.
— Ты не рвёшься, — сказала Любава. — Я тебя двадцать лет знаю. Ты рвёшь. Ты не рвёшься. — Она убрала руку. — У тебя бок прозрачный. Как полотно, из которого прядь выдернули. Где выдернула?
Кикимора не ответила.
Любава подождала. Потом сказала другое — тихо, ровно, по слову, как кладут камни:
— Чехол где?
Кикимора знала, что это будет. Знала с двенадцатого дня. И всё равно, когда это прозвучало, ей захотелось уползти обратно, в корзину, под шерсть, в себя.
— Он в мешке был пять лет, — сказала Любава. — Мамин. Я его сама к мешку пришила. Тебя в нём носила. Всю дорогу. И до дороги. — Она помолчала. — А тут он пропал. В тот самый день, когда я к лодке пошла. Дырки остались. Ровные такие. Как от тебя.
— Я вынула, — сказала кикимора.
Сказала — и сама услышала, как это прозвучало. Не «пропал». Не «потерялся». Не «упал». Вынула.
— Сама?
— Сама.
— Зачем?
Кикимора смотрела на неё. На Любавины руки на коленях — левая со ссадиной от коровьего рога, уже подсохшей, правая с поджившим ожогом, — на её лицо, похудевшее за эти дни, на морщинку между бровей.
— Чтобы остаться, — сказала кикимора.
Любава не отвела глаз.
— С ним?
Кикимора не ответила. Любава кивнула.
— А голос?
— Голос не я. — Это кикимора сказала быстро, слишком быстро. — Голос — та, у стены. Мара. Она его из тебя вытянула. Пятой ночью. Пока ты спала. Ты Ждана звала во сне, — а она тянула, как кудель с прялки. Я видела.
— А ты?
— А я — тело.
Она сказала это и не могла больше смотреть Любаве в лицо. Смотрела на её руки.
— Я тело сделала, — повторила кикимора. — Из твоей рубахи. Из пакли. Голову из полотна. Волосы — твои. Я их собирала с твоей овчины. По одному. Десять дней.
Любава молчала.
— Чтоб ты была не нужна, — сказала кикимора. — Чтоб ты ушла — и тут всё было, как при тебе. Только без тебя.
Тишина была долгая. Кикимора слышала, как трещит огонь. Как во дворе, далеко, у кладовой, Ульф ругает мешок, который не хочет развязываться.
Потом Любава засмеялась.
Тихо, коротко, без радости — так смеются, когда больше нечем.
— Чтоб я была не нужна, — повторила она. — А я и так не нужна. Я ему не нужна была никогда. Я бы ушла — и всё. А вы — тело. Из моей рубахи.
Она закрыла лицо ладонями. Посидела так. Кикимора ждала, что она заплачет. Любава не заплакала. Отняла ладони — лицо было сухое, только красное.
— Он её не взял, — сказала Любава. — Ту. Из пакли. Я видела. Он спросил, чего она хочет. Она не ответила. Он сказал «нет».
— Сказал «хорошо сделано», — поправила кикимора.
— И «нет».
Кикимора не стала спорить.
* * *
— А бок? — сказала Любава.
Кикимора рассказала.
Не всё. Не то, как ей было страшно. Не то, как мара прижимала нитку ладонью, и как ладонь потом стала серой. Рассказала то, что было: щель у западного бока камня, узкая. Нитка. Её взяли. Не зацепили — взяли. Руки. Сначала одна — женская, сухая, в синем рукаве. Потом вторая — шире, с мозолью, как у швеи. Потом ещё. Много, глубже, она не видела сколько.
— Они что, — Любава запнулась, — живые?
— Не знаю. Они держали. Они ждали.
— Чего?
Кикимора помедлила.
— Его. Они говорили: он сейчас придёт.
Любава побледнела — сразу, вся.
— По-нашему?
— По-здешнему. Мара поняла. Мне сказала.
Любава смотрела на камень у очага. Долго. Кикимора видела, как у неё шевелятся губы — беззвучно, — и догадалась, что она повторяет: он сейчас придёт.
— Женщины, — сказала Любава. — Там женщины.
— Не только.
Любава перевела взгляд на неё.
— Там была ещё одна. — Кикимора не хотела этого говорить, но сказала. — Рука. Не человечья. Из соломы. Перевязанная бечёвкой. С пальцами — как колосья. — Она подняла свою руку, длинную, серую, из кудели и ниток, и показала Любаве. — Вот такая. Только из соломы.
Любава смотрела на её руку.
Кикимора видела, как она понимает. Не всё, не сразу, — так, как понимают узор, глядя на изнанку: по стежкам, по узлам, по тому, где нитка уходит вглубь, а где выходит. Взгляд её перешёл с кикиморьей руки на камень и обратно. Раз. Другой.
— И ты осталась, — сказала Любава. — После этого.
— Он меня отличает.
Это вырвалось само. Кикимора не хотела. Она хотела сказать «я проверила» или «это другое» — а вышло это.
— Он меня отличает, — повторила она тише. — От них. Он знает мою работу. Он вчера ремень принёс — прямо сюда. Не к тебе. Сюда. Сказал «твоя».
Любава смотрела на неё. Не со злостью. Хуже: так, как смотрят на ребёнка, который стоит на тонком льду и рассказывает, как крепко он держит.
— Меня он тоже отличает, — сказала Любава.
Кикимора не нашла, что ответить.
— Меня он тоже отличает, — повторила Любава. — Он мне веретено починил. Сказал: крути, как у себя крутила. Сказал: делай, как знаешь, это твоя работа. Сказал: не кусай, зубы испортишь. Он меня от Ульфа отличает. От Инги. От тебя. — Она помолчала. — От той, что из пакли, тоже отличил.
— Это другое.
— Это то же самое. — Любава сказала это не громко, но так, что кикимора вздрогнула. — Он и её отличает. Мару. Я не знаю, как, — я её не вижу, — но отличает. Ведь отличает?
Кикимора вспомнила ворот, отведённый вправо. Ладонь на подушке. «Здесь хватит».
Она молчала.
— Всех отличает, — сказала Любава. — Каждую по-своему. И каждая думает: меня — не так.
* * *
Они сидели долго.
Потом Любава сказала — уже не так, как раньше, а по-деловому, тем голосом, каким договаривалась дома о полотне:
— Ладно. Давай про то, что можно.
Кикимора посмотрела на неё.
— Камень, — сказала Любава. — Что на нём было — ответило. Подол твой ответил. Нитка твоя ответила. Так?
— Так.
— Что не на нём — не отвечает?
Кикимора подумала.
— Полосу я сняла — замолчала. Голову оттащила — упала.
— Значит, на камень ничего не класть. Ничего не ставить. Не садиться. Не сушить. — Любава загибала пальцы. — Я обхожу его. Ульфу скажу — не поймёт, ладно, сама буду следить. Ты — тоже. Ниток туда не пускай.
— Не пущу.
— Ночью — если что у стены, у него, — ты видишь, я нет. Скажешь.
Кикимора кивнула.
— Днём — что увижу я, скажу тебе. — Любава помолчала. — Я на рубаху его хочу посмотреть. На шов. Мой шов, наш. Он его в тот день как-то… — Она запнулась. — Он мне хвост нитки не дал отрезать. Взял — и унёс. Я потом смотрела: ворот ровный. А хвоста нет. Я не видела, чтобы он резал. И обрезка нигде нет.
Кикимора вспомнила. Край постели. Ворот, отогнутый левой рукой. Большой палец, вдавливающий нитку внутрь, туда, под ключицу. Долго, не дыша.
Иней шевельнулся в ней — сразу, едва она вспомнила, — колко, предостерегающе. Как шевелится собака у ног хозяина, когда к нему подходит чужой.
— Ты видела? — спросила Любава. — Ты тогда за ним смотрела. Я знаю, ты за ним всё время смотришь.
— Не видела, — сказала кикимора.
Это была ложь. Первая её ложь Любаве за всё это время — за все двадцать лет: раньше она не врала ей, раньше она просто молчала или пакостила. А теперь соврала. Глядя в глаза. И иней от этого стих, улёгся, довольный, как кот на тёплом.
Любава смотрела на неё долго. Кикимора не знала, поверила ли она.
Про иней она не сказала тоже. Про то, что он стоит в ней с того самого дня. И что он дышит, когда дышит Любава. Может, потому, что не понимала, что это. Может, потому, что боялась понять.
Любава долго молчала. Потом поднялась с земли — тяжело, опираясь рукой о корзину, — и отряхнула подол Ингиной рубахи.
— Чехол верни в мешок, — сказала она.
Кикимора не шевельнулась.
— Верни, — повторила Любава. — Я тебя вынесу. Когда пойду. Мы обе пойдём.
— Нет.
Любава посмотрела на неё сверху.
— Ты руки видела. Ты мне сама сказала. Женщины. И такая, как ты. Ждут.
— Я видела.
— И — нет?
Кикимора не ответила. Она думала о ремне у него на поясе. О том, что на нём её шнуровка. Новая. Свежая. Его рукой проверенная.
— Ладно, — сказала Любава. Без злости. Устало. — Ладно. Как знаешь.
Она пошла к стану. Взяла цевку.
Перед тем как начать ткать, обернулась и сказала — не громко, через плечо:
— Иглу ты мне вынесла. А себя — оставила.
И стала ткать.
* * *
Вечером хозяин вернулся из кладовой. Любава подала ему миску — как всегда, на вытянутых руках, не подходя ближе, чем надо. Он взял. Она отошла.
Кикимора смотрела из корзины, как Любава идёт к своему настилу. Медленно. Широкой дугой обходя тёплый камень у южного края очага. Не глядя на него. Будто его там не было.
Он тоже это видел. Кикимора заметила, как он поднял голову от миски — и проводил Любаву взглядом по этой дуге. От края до края. И снова опустил глаза.
Ничего не сказал.
Иней в кикиморе шевельнулся. Не одобрительно — по-другому. Будто его тоже кто-то потянул.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!