Глава 2: Глава 2. Когда тело не слушается
Глава 2. Когда тело не слушается
4
0
Наутро Любава попросила прясть.
Словами было не объяснить — она показала Ульфу пальцами в воздухе, как крутят веретено. Ульф понял сразу. Пошёл в западный угол, к корзине у ткацкого стана, и принёс ей кудель на прялке, веретено и горсть пряслиц на выбор. Кудель была серая, овечья, вычесанная наспех. Веретено — длинное, чужое, гладкое от чужих рук.
Кикимора смотрела, как Любава выбирает пряслице. Женщина взвесила на ладони одно, другое, третье — тяжёлое каменное, глиняное со щербиной, костяное, лёгкое — и взяла среднее. Дома она пряла на таком же. Кикимора помнила этот звук за много лет: сухое, частое потрескивание нити, когда веретено идёт вниз, и мягкий стук, когда его подхватывают. По этому звуку она когда-то узнавала, что в доме всё в порядке.
Здесь звук был не тот.
Пряслице на чужом веретене сидело слабо. Любава закручивала, веретено шло вниз, и на третьем обороте пряслице проскальзывало, нить провисала, и всё начиналось сначала. Женщина перекручивала, подбивала пряслице ладонью, пробовала снова. Ульф, проходя мимо с вёдрами, показал ей что-то — надо, мол, плюнуть на палец и смочить, — и ушёл. Она смочила. Пряслице проскальзывало мокрым.
Кикимора сидела в овчине, под самой рукой Любавы, и злилась на веретено. Плохая вещь, сделанная небрежно, всегда злила её больше, чем плохой человек: человека можно напугать, а вещь будет портить работу молча, сколько её ни пугай.
Тогда она взялась за кудель.
Это было проще, чем веретено. Шерсть на прялке сбилась комками: кто-то накручивал её второпях, не расправив. Кикимора вошла в неё с изнанки, с той стороны, что прилегала к древку прялки, и стала понемногу растаскивать комки изнутри — разбирать, расправлять, укладывать волокно к волокну, чтобы оно шло ровно. Человеческими пальцами так не сделаешь: пальцы видят только снаружи. Она видела изнутри.
Нить у Любавы пошла ровнее. Женщина этого не заметила — она всё воевала с пряслицем.
Хозяин подошёл ближе к полудню. Он вернулся откуда-то снаружи, с мокрыми плечами, и остановился над ней, не говоря ни слова. Смотрел, как веретено идёт вниз, как пряслице проскальзывает, как она в который раз подбивает его ладонью. Любава почувствовала его взгляд — кикимора поняла это по тому, как у неё напряглась спина, — но головы не подняла.
— Дай, — сказал он.
Любава не дала. Она перехватила веретено так, чтобы его нельзя было взять, и на мгновение кикимора подумала, что сейчас он его вырвет. Тот, на их берегу, вырвал бы.
Он не стал. Присел рядом на корточки, достал из-за пояса нож — свой, короткий, с роговой рукоятью — и срезал с ремешка на поясе тонкую полоску кожи. Потом протянул руку ладонью вверх и ждал.
Любава посмотрела на полоску, потом на него. Потом отдала веретено.
Он обмотал полоской то место на стержне, где сидело пряслице, туго, в два оборота, надвинул пряслице сверху и подбил. Покрутил в пальцах. Пряслице больше не болталось. Он протянул веретено обратно.
— Крути, — сказал он. — Как у себя крутила. Я не умею.
И ушёл.
Любава закрутила. Веретено пошло вниз ровно, без рывка, и нить потрескивала так, как надо, — сухо и часто. Женщина остановила его, подхватила, намотала, закрутила снова. Кикимора слышала, как у неё выровнялось дыхание: медленнее, глубже. Работа, которая получается, успокаивала её лучше утешения — это кикимора знала давно.
Ульф, проходя обратно, остановился. Посмотрел на веретено, на полоску кожи под пряслицем, потом на дверь, в которую вышел хозяин. Сказал что-то на своём — не женщине, себе — и покачал головой. В голосе у него слышалось то, что бывает у человека, который давно знает соседскую собаку и вдруг видит, как она ест из чужих рук.
Кикимора не поняла ни слова. Но интонацию запомнила.
А кудель тем временем шла ровно, волокно к волокну, как разобранная изнутри. Никто этого не заметил. Ни Любава, ни Ульф, ни он. Кикимора сделала ещё немного, потом ещё — расправила дальние комки, до которых женщина доберётся только к вечеру. Если кто-нибудь посмотрит. Если хоть кто-нибудь посмотрит и поймёт, что так ровно сама собой шерсть не ложится.
Никто не посмотрел.
* * *
Ночью Любава уснула быстро. Весь день она пряла, носила воду, мыла котёл, и тело, которому полмесяца не давали спать по-человечески, провалилось в сон, едва она легла. Кикимора лежала под ней, в овчине, и слушала, как дышит женщина: сперва глубоко, с присвистом в конце, потом всё тише.
Потом дыхание изменилось.
Кикимора не сразу поняла как. Оно стало короче — как будто вдох упирался во что-то, не дойдя до дна. Любава лежала на спине, и это тоже было неправильно: она всегда засыпала на боку, лицом к стене, подтянув колени. Кикимора знала это так же, как знала, на какую сторону у неё стоптана обувь. А сейчас она лежала на спине, и руки вытянуты вдоль тела, и овчина под лопатками продавливалась всё глубже, хотя женщина не двигалась.
Тяжесть шла сверху. Кикимора чувствовала её через шерсть — так, как чувствуешь через пол, что за стеной, в клети, на лавку сел грузный человек.
Она выглянула.
Над Любавой ничего не было. Покрывало лежало у неё на груди, обычное, шерстяное, серое. Только в одном месте, посредине груди, оно было вдавлено. Не складкой — ямой. Как будто там стояла чья-то ладонь, плоско, всей тяжестью. И ладони не было.
Любава попыталась повернуться.
Кикимора увидела это: дёрнулось плечо, пальцы правой руки поползли по овчине к краю, туда, где стоял мешок, — Любава даже во сне тянулась к мешку, — и остановились. Не потому, что передумали. Пальцы ещё шевелились, скребли шерсть, но рука не шла дальше, как будто её держали за запястье. Плечо поднялось на волос — и опустилось. Голова дёрнулась вбок. Губы раскрылись.
Звука не было. Был только тонкий свист — так свистит воздух сквозь щель, когда дверь прижата неплотно.
Кикимора стащила покрывало с её груди.
Это первое, что она сделала, не думая, — так она делала без счёта, когда спящий человек путался в тряпье: потянуть, освободить, поправить. Покрывало сползло на пол.
Яма осталась.
Теперь она была прямо на рубахе. Полотно на груди Любавы вдавилось, легло складками от одной точки, и под ним рёбра — кикимора видела это — не поднимались. Тяжесть была не в покрывале. Покрывало ей было не нужно. Она лежала на самой Любаве и держала её.
Кикимора потянула женщину за рукав. Чтобы повернуть. Чтобы хоть что-то сдвинулось. Рукав натянулся, затрещал по шву — рука под ним была тяжёлой, как мокрая глина, и не шла. Кикимора потянула сильнее, и Любава захрипела — уже не свистом, а горлом, — и кикимора бросила рукав, испугавшись, что делает только хуже: тянет живое тело туда, куда его уже тянут.
Она не знала, что делать. Это было новое. За всю свою долгую, медленную жизнь в чужих домах кикимора всегда знала, что делать: где подтянуть, где ослабить, что спрятать, что испортить, чтобы досадить, и что починить, чтобы заметили. Всякая беда в доме была для неё бедой вещи. А здесь вещь была ни при чём. Беда сидела прямо на живом, и никакой ниткой её нельзя было подцепить.
Любава снова попыталась. Она собралась вся, от пальцев ног до горла: напряглась шея, выгнулась спина, вздулась на виске жила. Женщина хотела крикнуть. Кикимора знала это так же точно, как если бы слышала крик изнутри: тело было всё в этом крике, весь он был уже готов. Только наружу не выходило ничего.
Потом вышло.
Не крик — стон, низкий, страшный, будто из-под воды. Но громкий. Он ударил в стены, прокатился по дому до самой восточной стены и вернулся.
Из западного угла, из-за перегородки, отозвался Ульф — что-то сонное, недовольное. С восточного конца не отозвался никто. А потом там скрипнул настил.
* * *
Хозяин шёл быстро, но не бегом. Кикимора слышала его шаги по земле: вдоль очага, мимо столбов, ближе. В одной руке у него ничего не было, в другой — тоже. Он не взял ни ножа, ни огня. Подошёл, встал над Любавой и посмотрел на неё сверху — на вдавленную рубаху, на открытый рот, на руку, застывшую на полпути к мешку.
Потом сел на край настила и взял её за плечо.
Ничего больше. Взял за плечо и повернул на бок — легко, как поворачивают ребёнка, который заснул неудобно. Голову её он придержал другой рукой, чтобы не стукнулась о доски.
Тяжесть ушла.
Кикимора почувствовала это сразу, всей овчиной: то, что давило сверху, сошло — не рывком, а будто вода ушла из горшка, когда в нём пробили дно. Сначала отпустило рёбра, потом плечо, потом рука Любавы, свободная, упала на шерсть и сама собой сжалась в кулак. И кикимора почувствовала ещё одно — так, краем, кончиком нитки, — что это ушло не вверх и не в стену. Оно ушло туда же, откуда пришёл он. На восток. К широкой постели. К узкой вмятине у стены.
Любава вдохнула.
Вдох был долгий, рваный, с хрипом на середине, как у человека, которого вытащили из воды. Потом второй. Потом она открыла глаза.
Хозяин не убрал руку с её плеча.
— Дыши, — сказал он. — Вот так. Ещё.
Она дышала. Пальцы её нашли его запястье и сжали — не оттолкнуть, удержаться. Так держатся за борт лодки.
— Что это было, — глухо сказала Любава в доски.
— Сон.
— Не сон.
— Тяжёлый сон, — согласился он. — После дороги бывает. Спи на боку. На спине не спи.
Ульф из своего угла спросил что-то, громче. Хозяин ответил ему, не оборачиваясь, одним коротким словом, и Ульф затих. Кикимора и этого слова не поняла. Но поняла, что оно значило «спи».
Хозяин посидел ещё. Потом поднял с пола покрывало, которое она, кикимора, стащила, отряхнул его и укрыл Любаву до плеча. Подоткнул край — плохо, неровно, по-мужски. Кикимора, не удержавшись, поправила, когда он отвернулся. Он не заметил.
— Ты всё время со мной так, — сказала вдруг Любава ему в спину. — Даёшь. Сухое. Веретено. Это.
Он остановился.
— Что это?
Она не ответила. Кикимора угадала, что она хотела сказать, — по тому, как сжалась её рука под покрывалом: «Даёшь — а я потом что тебе должна?» Но Любава не сказала. Может быть, побоялась ответа. Может быть, побоялась, что не будет никакого ответа.
— Спи, — сказал он снова, тем же тоном, каким говорил Ульфу. — Я рядом.
Он не был рядом. Он ушёл к себе, через весь дом, и кикимора слышала, как он ложится: на бок, лицом к проходу.
* * *
До утра Любава больше не спала. Лежала на боку, как велено, с открытыми глазами, и смотрела в темноту, на тусклый жар очага. Утром у неё на груди, под рубахой, проступило красное пятно, широкое, с ладонь, — как от удара, только без синяка по краям. Она нашла его, когда умывалась, и долго трогала пальцами, будто не верила. Потом опустила рубаху и пошла за водой.
А кикимора всё думала о том, что видела ночью. О том, что было после.
Хозяин ушёл к себе. И прежде чем лечь, — она слышала это кончиком той нитки, которую успела протянуть днём по краю настила, слабой, едва живой, — он протянул руку за спину и разгладил покрывало у стены. Медленно, от изголовья вниз. Как вчера.
Той же рукой, которой повернул Любаву.
Здесь было одно хозяйство: в нём была и рука, и то, от чего рука спасала. Кикимора привыкла к домам, где беда приходила снаружи: зима, мор, пожар, злая свекровь. Здесь беда жила у хозяина в постели, и он сам стелил ей место.
И ещё одно. Если тяжесть ушла туда, к нему, — значит, ночью она снова придёт. Она знает дорогу. Она знает, где лежит Любава, на каком настиле, под какой овчиной.
Под какой овчиной — значит, и где лежит кикимора.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!