Глава 13: Часть третья. Он сейчас придёт | Глава 13. Прежнее место

Часть третья. Он сейчас придёт | Глава 13. Прежнее место

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

В ту ночь мара к нему не пришла.

Кикимора поняла это не сразу — сначала она ждала, как ждала каждую ночь, по привычке, которой стыдилась. Она снова протянула нитку под настилом на восточный конец. Не до самой постели — до столба у изголовья. Оттуда было слышно, как он дышит, и видно, хотя бы краем, узкую вмятину у стены.

Обычно мара приходила, когда огонь опускался до углей. Покрывало у стены прогибалось — медленно, без звука, — и через какое-то время у него менялось дыхание: становилось глубже, тяжелее, как у человека, на груди у которого лежит кошка. Он не просыпался. Он спал с ней, как спят с привычной тяжестью.

Огонь опустился до углей. Покрывало у стены не прогнулось.

Кикимора ждала. Ждала долго — до тех пор, пока угли не подёрнулись пеплом и в доме не стало так темно, что видно было только тусклое пятно на месте очага. Вмятина у стены была пустой. Холодной — как всегда, когда мары там не было, — но пустой.

Тогда кикимора стала искать её по дому.

* * *

Нашла у двери.

Дверь была закрыта на ночь — Ульф всегда закладывал брус, — но под ней, у порога, оставалась щель в палец. Оттуда тянуло холодом. Ночной сырой холод с воды, с травы, с поздней осени — обыкновенный. Но в этом холоде было ещё что-то: плотнее, тяжелее. Кикимора узнала его. Влажный, как туман над заливом.

Мара стояла — если это можно было так назвать — у самой щели. Не снаружи и не внутри. На пороге. Вытянутая, тёмная, почти без формы, она клонилась к щели под дверью, как клонится дым к дымнику. Ещё немного — и вытянется наружу. Уйдёт. На воду, в туман, к другим людям, к другим спящим — их много, она сама говорила, — к кому захочет.

Она не уходила. Стояла.

Кикимора смотрела на неё из корзины, через весь дом, и не шевелилась.

Потом мара отклонилась от щели. Медленно, как отводят руку от горячего. Поплыла вдоль стены — не на восток, к нему, а на запад. К Ульфовой перегородке.

Ульф спал на спине, раскинув руки, с открытым ртом. Храпел. Мара остановилась над ним. Тень склонилась — длинная, узкая, — и на грудь старику опустилось что-то плоское, тёмное, ладонью.

Ульф перестал храпеть.

Он засипел. Заскрёб пальцами по подстилке. Его кривые, негнущиеся пальцы скребли по шерсти, и рот открывался шире, шире, а звука не было. Кикимора видела это уже однажды, на второй день, с Любавой. Тот же свист. Та же рука, тянущаяся к чему-то и не дотягивающаяся.

Это длилось недолго. Три вдоха — а у Ульфа их не было, — и мара отняла ладонь.

Ульф всхлипнул, повернулся на бок, пробормотал что-то во сне и снова захрапел. Ничего не понял. Утром будет болеть грудь, будет ворчать до полудня. Он подумает: стар стал.

Мара постояла над ним ещё. Она смотрела на старика сверху, неподвижно, и кикимора не могла понять, что в этом взгляде. Потом поняла. Так смотрят на чужую еду. Пробуют — и откладывают, потому что не то. Не хочется.

Мара отплыла от Ульфа. Постояла посреди дома, у столба. Кикимора ждала, что теперь она пойдёт на восток. К нему. К своему месту.

Мара не пошла. Она осталась там, у столба, до самого рассвета. Ни у двери. Ни у Ульфа. Ни у стены.

Нигде.

* * *

Утром хозяин встал поздно и тяжело. Сел на постели и долго тёр лицо ладонями. Посмотрел на стену рядом с собой — на ровное, нетронутое покрывало у стены. Тронул его рукой. Холодное.

Он ничего не сказал. Пошёл к хлеву.

Днём Ульф и Любава ушли к воде — полоскать шерсть. Её надо было промыть до холодов, пока вода ещё не ледяная, и Ульф ещё с вечера ворчал, что не успели раньше. Ушли с корзиной, с вальками, надолго. Хозяин вернулся из хлева, поел холодного и лёг. Днём. Как в тот день, одиннадцатый, когда они делали Любаву из пакли. Лёг на спину, руку за голову, и закрыл глаза.

Кикимора лежала в корзине и прислушивалась к своей нитке у его изголовья. Она не знала, зачем. Знала только: сейчас что-то будет.

К нитке прикоснулись.

Не он — мара. Холодная граница легла на нитку у самого столба — плоско, пальцем, — и кикимора дёрнулась от неожиданности. Мара была здесь. Рядом с ним. В тени за столбом, у изголовья.

— Смотри, — сказала мара.

Кикимора не ответила. Не нужно было. Мара знала, что она смотрит.

— Смотри, — повторила мара. — И слушай. Чтобы потом не говорила.

* * *

Мара вышла из тени.

Днём это было трудно — кикимора поняла это сразу, по тому, как та выходила. Медленно, неровно, будто через густую воду. В доме было не светло — дверь закрыта, дым под крышей, огонь низкий, — но и не ночь. Мара вышла настолько, чтобы её можно было увидеть: длинная тень у изголовья, плечо, опущенная голова, мокрые пряди. Рука на столбе, на кикиморином кончике нитки.

Хозяин открыл глаза.

Он не вздрогнул. Не сел. Повернул голову на подушке и посмотрел на неё — долго, спокойно.

Мара заговорила.

Она говорила по-здешнему, — кикимора не знала этих слов, — но через палец на нитке к ней приходил смысл — ясно, как вода из ковша:

— Ты просыпался ночью?

Он ответил. Коротко. Кикимора знала это слово — Ульф говорил его десять раз на дню: «да».

— От чего?

Он помолчал. Потом сказал больше — несколько слов, — и кикимора поймала из них два, знакомые: «тебя» и ещё одно, которое Ульф говорил, когда в бочке кончалась вода. «Нет». «Не было».

Тебя не было.

Мара не приблизилась. Стояла у столба. Кикимора чувствовала через нитку, как она держит себя — изо всех сил, неподвижно, будто боится, что если шевельнётся, то разольётся.

— Здесь теперь тесно, — сказала мара.

Он не ответил. Смотрел на неё.

Потом мара спросила главное. Кикимора поняла, что это главное, по тому, как изменилось касание на нитке: стало тяжелее, холоднее, будто мара всем весом навалилась на неё.

— Ты не отодвигаешься от меня, потому что не можешь? Ты спишь — и не можешь. Или ты оставляешь мне место?

Хозяин долго молчал.

Кикимора ждала, что он скажет. Она ждала этого почти так же, как мара. Ей нужно было знать, что он отвечает, когда его спрашивают об этом.

Он не сказал ничего.

Он поднял руку и взялся за ворот рубахи. Не с левой стороны, где был шов, — кикимора смотрела на шов, свой шов, и ждала, что он тронет его, — а с правой. Отвёл ворот вбок. Не сильно — на ладонь. Так, что открылось место на груди справа, у самой грудины.

Там была та вторая щель, которую кикимора видела краем на шестой день. Узкая. Сухая. Незаживающая. Такая же, как под левой ключицей.

Он открыл её. И положил руку рядом — не на неё, а рядом, на подушку, ладонью вниз. Освободил.

И сказал одно слово. Кикимора знала его тоже: Ульф говорил его, когда ставил ведро на место. «Здесь».

Потом ещё одно. Другое. Мара поняла его — кикимора почувствовала, как через нитку прошла волна, тёплая, хотя мара была холодной всегда:

Здесь хватит.

* * *

Мара стояла долго. Потом подошла.

Не легла — подошла и протянула руку. Ту самую, с лишним суставом, которую кикимора видела у Любавы на виске, в голове подделки, на его шве. Ладонь была всё ещё серой после камня, истончённой. Мара положила её туда. На открытое место справа у грудины. На щель.

Плоско. Всей ладонью. Как кладут руку туда, где она лежала всегда.

Не на шов. Кикимора это заметила — и сжалась. На шов мара клала руку в ту ночь, восьмую, — нарочно, должно быть, из злости, чтобы потрогать чужую работу. А её место было не там. Её место было здесь, справа. Он это знал. Две зимы. Он помнил, куда она кладёт руку, когда приходит. Помнил так точно, как кикимора помнила, где у Любавы вытерто пятно на переднике.

И кикиморе почудилось — через нитку, на миг, — что сквозь холод мары, по самой кромке, проходит другой холод. Сухой. Колкий. Знакомый.

Он не сказал больше ничего. Закрыл глаза.

Мара не убирала ладони. Через нитку кикимора чувствовала её — уже не смысл, а то, что под смыслом: как отпускает. Как то, что мара держала в себе всю ночь у двери, у Ульфа, у столба, — растекается. Кикимора почти слышала, о чём эта ладонь: он заметил. Он проснулся оттого, что её не было. Он помнил её место. Он открыл его ей сам.

Не так, как тем. Тех он так не ждал.

Так, по крайней мере, кикиморе казалось — по тому, как ладонь легла плотнее.

Потом мара сняла палец с нитки.

Разговор кончился. То, что она хотела показать, она показала. Остальное было не для кикиморы. Мара легла — прогнулось покрывало у стены, узкая вмятина приняла её, он повернулся на бок, лицом к проходу, спиной к ней. Как всегда. Как две зимы.

У двери больше не тянуло холодом.

* * *

Кикимора долго лежала в корзине и думала.

Мара могла уйти — щель была, ночь была, туман был — и не ушла. А днём пришла и спросила, и ей ответили правду: он помнил её место. Этого хватило.

Он помнит её место — и что? Руки в щели тоже, наверно, помнили своё. Соломенная рука тоже когда-то где-то лежала. Он, наверно, и её помнил.

Это кикимора видела ясно. Про мару.

А про себя думала другое. Место можно помнить у каждой. А работу — шов на его груди, заплетённый конец недоуздка — так не помнят. Работу узнают. По руке. Он узнал её работу с первого же раза. Отличил от Любавиной. Отличил от Ульфовой.

Значит, с ней — не так.

Иней в ней зашевелился. Одобрительно. Кикимора знала теперь, когда он согласен, и то, что он согласен сейчас, должно было её испугать. Не испугало. Ей нужно было знать.

Она стала думать, как проверить.

Нужна была работа. Такая, которую он делает каждый день, руками, — и которую она делает за него, тайно, по ночам. Не большая. Не заметная издалека. Чтобы, если её не сделать, он почувствовал не сразу, а когда возьмётся. Чтобы почувствовал рукой.

Она перебрала всё, что делала в этом доме. Недоуздок — висит на крюке, заплетён, ему ничего не будет. Накидка — бахрома и так ровная. Его постель — там мара, туда не сунешься. Шов на рубахе…

Ремень.

Он чинил ремень у порога, на двенадцатый день, — тот, на котором носил нож, и мешок, и всё, что носил. Ремень был старый, кожа потрескалась, и в двух местах шнуровка, которой были стянуты края, протёрлась до нитки. Он стягивал их сам, грубо, своими пальцами, а потом кикимора, ночью, когда ремень висел на гвозде у его постели, — переплетала. Тонко, туго, своим волокном. Две ночи подряд. Он ничего не говорил. Носил.

Она перестанет. Не тронет ремень. Пусть разойдётся шнуровка — сама, от носки, — и он возьмётся за неё и почувствует, что её там нет.

Если почувствует — значит, отличает. Значит, знает, что это она. Значит…

Кикимора не додумала, что тогда значит. Не хотела додумывать.

* * *

Любава и Ульф вернулись к сумеркам — оба мокрые, синие от холода, с корзиной мокрой шерсти, которую понесли сушить к очагу. Ульф держался за грудь и морщился. Любава заметила, спросила жестом — что? — и он отмахнулся, буркнул своё. Стар, мол. Сплю плохо.

Любава развесила шерсть на жерди у очага — с северной стороны, далеко от южного края. Проходя мимо камня, она обошла его. Не нарочно, не заметно. Просто сделала полшага в сторону, как обходят лужу.

Вчерашний подойник она запомнила.

Потом Любава подошла к корзине у стана. Встала над ней. Кикимора лежала под очёсами и не шевелилась. Любава смотрела на корзину долго — так, как смотрела на мешок с дырочками от стежков. Потом протянула руку — кикимора приготовилась, — и взяла сверху горсть чистой шерсти. Только сверху. Глубже не полезла.

И ушла к очагу — прясть.

Кикимора лежала, обмотанная обрывком нитки, рядом со своим чехлом, и слушала, как жужжит веретено. Ровно. Сухо. Как дома.

На восточном конце хозяин сидел на постели и смотрел на огонь. Ремень висел на гвозде у его изголовья. Шнуровка на нём была ещё целой — кикимора переплела её позапрошлой ночью.

Этой ночью она её не тронет.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

13 из 22