Глава 19: Часть четвёртая. Хлеб на дорогу | Глава 19. Нить под кожей

Часть четвёртая. Хлеб на дорогу | Глава 19. Нить под кожей

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Утром кикимора хотела завязать узел и не смогла.

Простой узел. Она прикрывала шерстью лопнувший стежок на чехле и хотела закрепить шерсть — перехватить её ниткой, затянуть, чтобы не сползла. Сто раз так делала. Тысячу. Левой рукой придержать, правой провести, левой затянуть.

Левая не затянула.

Она висела, как вчера ночью, грубая, тяжёлая, не своя. Кикимора велела ей — и она пошла, но не туда: пальцы легли на шерсть плашмя, не ухватив, и соскользнули. Кикимора велела снова. Пальцы ухватили — и не удержали: нитка выскользнула, как выскальзывает из замёрзших рук.

Она затянула правой — одной, неловко. Узел вышел кривой.

Кикимора смотрела на этот кривой узел долго.

Потом попробовала послушать восток. По привычке — так, как слушала каждое утро с первого дня здесь: пустить внимание по нитке под настилом, туда, к его постели, к ремню на гвозде, к недоуздку на крюке у двери, узнать, кто где, что тронуто, что лежит не так. Она пустила.

Восток молчал. Не так, как молчит пустая изба, — так, как молчит отрезанная рука. Нитки там ещё лежали — она знала, что лежат, сама клала. Но они не отвечали. Были просто шерстью.

Чтобы узнать, что на восточном конце, ей теперь надо было высунуться. Самой. Головой. Глазами. Как человек.

Она высунулась.

Хозяин был у очага. Растапливал. Огонь занимался плохо — дрова отсырели за ночь у открытой двери, — и он раздувал его, стоя на коленях, долго, терпеливо. Потом поставил котёл. Принёс воды из бочки. Всё сам: Ульфа не было.

Любава лежала на своём настиле лицом к стене. Не спала: плечи были напряжены, рука сжата в кулак у груди. Когда хозяин подошёл к ней с ковшом, она не обернулась. Он поставил ковш на край настила, рядом с её головой, и отошёл.

Через какое-то время Любава села. Медленно, держась за столб. Взяла ковш правой рукой — левая не слушалась её тоже: запястье распухло, на нём темнели пятна, длинные, как от пальцев. Плечо она держала криво, бережно. Выпила всё.

Потом встала. Покачнулась. Устояла. Пошла к очагу.

Мары не было видно. Кикимора знала, что она где-то в северной стене, за обшивкой, — чувствовала её холод, слабый, рваный, как сквозняк из щели, которую плохо законопатили. Ночью мара туда ушла и не выходила. Однажды, ближе к рассвету, кикимора видела, как из-за обшивки показалась её рука — левая, — легла на столб, будто проверяя, можно ли выйти. Подержалась и ушла обратно. Правая не показалась вовсе.

Хозяин посмотрел на просевшую доску, тронул её ногой и оставил как есть. Потом подошёл к лавке у очага — к перекошенной, треснувшей, — взял её за край и выволок наружу. Кикимора слышала, как он тащит её по двору, к навесу.

Вернулся. Сел у огня. И сказал Любаве:

— Посмотри шов.

Он сказал это спокойно, как говорят о любой починке. Отвёл ворот рубахи — с левой стороны, — и кикимора увидела, что шов под ключицей разошёлся с краю. Не весь — на палец. Там, где кончалась её, кикиморина, работа и начиналась Любавина последняя, поверх. Стежки вытянулись, будто ночью их кто-то тянул изнутри.

— Тянет, — сказал он.

Любава смотрела на шов. Кикимора видела её лицо: оно стало таким, каким было дома, когда приносили чужую рваную вещь, — сосредоточенным, закрытым.

— Свет поставь, — сказала Любава.

Он взял светильник и пошёл к своей постели, к восточной стене. Поставил там, на край настила. Сел рядом.

Любава взяла другую иглу из футляра у стана и пошла за ним.

* * *

Свет был хороший. Любава отметила это сразу, как отмечала всегда, прежде чем браться за работу: светильник стоял низко, сбоку, и огонёк не дрожал — у восточной стены не было сквозняка. Можно было разглядеть каждый стежок.

Она села на край его постели. Рядом. Близко, как не садилась никогда. Ближе было нельзя: шов был под ключицей, а смотреть надо было вблизи.

Он отвёл ворот.

Любава взялась за край рубахи левой рукой — запястье отозвалось тупой болью, — и отогнула полотно. Посмотрела на шов.

Шов разошёлся у края. Её стежки — последние, те, что она клала на девятый день поверх чужой работы, — вытянулись, стали тонкими, как будто их тянули. Изнутри. От раны. Она видела это так же ясно, как видела бы на любой другой вещи: натяжение шло не снаружи, не от плеча, не от рукава. Оно шло оттуда. Из-под шва.

Она отогнула полотно чуть дальше.

Рана была там же, где была. Узкая щель под ключицей, в палец длиной. Сухие светлые края. Любава видела её в первый раз так близко — до этого только мельком, через весь дом, на шестой день, когда он грелся голым у огня. Она думала тогда: старое. С дороги. Не заживает в сырость. Он так сказал.

Теперь она смотрела в щель.

Там, внутри, при свете, было что-то бледное. Тугое. Натянутое. Как сухожилие, только не сухожилие: оно было слишком ровным, слишком гладким, оно блестело, как блестит кость, отполированная руками. Оно уходило вглубь, под кожу, и возвращалось — Любава видела изгиб, — и было натянуто так, как натягивают основу на стане.

А поперёк него, вплетённая в него, — нитка.

Желтоватая. Льняная. Ссученная в две нити — в левую руку, как сучила её мать и как научила её, Любаву. Так в их деревне больше никто не сучил: все — в правую. Мать говорила: в левую крепче, и свою всегда узнаешь.

Любава узнала свою.

Она смотрела на неё и не дышала. Её нитка. Из её мотка. Тот самый лён, который она прошлой осенью мяла, трепала и чесала, а зимой сучила. Тот, что она берегла для дороги. Тот, что отдала на этот шов, — сама, на восьмой день, потому что его шерсть тёрла. Вот она. Не в шве — в шве её тоже было много, весь шов, — а здесь. Внутри. Под кожей. Вплетённая в это бледное, тугое, гладкое, — как вплетают уток в основу.

Она туда не пришивала.

Она пришивала заплату к рубахе. Рубаха — вот. Заплата — вот, её материнский лоскут, с изнанки. Шов — вот. Узел — плоский, на изнанке, она сама его завязала, она помнила. А потом был хвост. Длинный, в локоть. Она хотела его перекусить, а он сказал: не кусай, зубы испортишь. Она сказала: длинный оставь, не по узлу режь. Он сказал: не буду. И унёс рубаху с хвостом.

Она потом смотрела: хвоста нет. Ворот ровный. И обрезка нигде нет.

Вот он, хвост.

* * *

— Ну? — сказал он. — Что там?

Любава подняла голову. Его лицо было близко — ближе, чем когда-нибудь. Спокойное. Внимательное. Усталое. Он смотрел на неё так, как смотрел, когда она спросила «можно я по-своему». Как будто ему было важно, что она скажет.

Ей захотелось сказать что-нибудь, чтобы он так смотрел и дальше.

Она поняла это — и испугалась так, что у неё задрожали пальцы на его вороте.

— Разошлось, — сказала она. — У края. Перешью.

— Перешей.

Она перешила. Край шва — снаружи, по полотну, — пятью стежками. Пальцы делали это сами: они умели. Она не смотрела больше внутрь. Смотрела на полотно. Затянула. Завязала.

Он повёл плечом.

— Не тянет, — сказал он.

С двора замычала корова — громко, требовательно, — и следом заблеяли овцы. Скотину не кормили с вечера. Ульфа не было.

Он встал, поправил ворот и пошёл к двери. На ходу сказал, не оборачиваясь:

— Я к хлеву. Долго.

Дверь закрылась.

Любава сидела на краю его постели, у светильника, с иглой в руке, и смотрела на дверь.

* * *

Любава нашла её под собственным настилом — нагнулась к сломанной доске и заглянула в пролом. Кикимора лежала там, в пустоте под досками, рядом с чем-то тёмным, прикрытым клоком шерсти. Из-под шерсти торчал край. Любава узнала его сразу: материнский чехол. Тот, что пять лет был пришит в её мешке. Он лежал здесь, у неё под постелью, — всё это время.

Кикимора не стала прятаться.

— Вылезай.

Кикимора вылезла. Медленно, опираясь на одну правую руку; левая волочилась за ней, как пустой рукав.

— Что с ней?

— Ночью. Отнялась.

Любава кивнула. Не стала спрашивать дальше. Села на край настила — тяжело, держа плечо, — так, что кикимора оказалась у неё у колена.

— Шов на нём, — сказала Любава. — На восьмой день. Я начала. Своей ниткой. Ушла к корове. Велела тебе не трогать.

— Помню.

— Ты продолжала.

— Продолжала.

— Свою нитку вплетала? Как всегда?

— Вплетала.

Любава кивнула.

— Ночью он в ней спал. Недошитой. С хвостом. — Она помолчала. — Мара к нему приходила в ту ночь?

Кикимора медлила. Потом сказала:

— Приходила. Руку положила. Туда. На шов. Ладонью. До утра держала.

— Ты видела?

— Чувствовала. Через свою нитку в шве. Я её к хвосту привязала, чтобы чувствовать. — Кикимора помолчала. — Она на шов нарочно легла. Её место — справа. А тут легла на шов. Потому что там была я.

Любава закрыла глаза.

— Потом я дошила, — сказала она медленно, будто считала стежки. — Девятого. Своё доделала. Поверх твоего. Узел на изнанке. Хвост остался. Он его забрал. Сказал: ножом. И не резал.

Кикимора молчала.

— Ты видела, куда он его дел, — сказала Любава. — Ты мне сказала — не видела.

— Видела.

Кикимора сказала это просто, без запинки, — как разжимают пальцы, в которых долго держали камень.

— Видела. Он сел на постель. Отогнул ворот. И большим пальцем — туда. Под ключицу. Долго. Не дышал. Потом хвоста не было.

— А ты сказала — не видела.

— Соврала.

Любава открыла глаза и посмотрела на неё.

— Почему?

Кикимора помолчала. Потом сказала:

— С того дня во мне холод.

Любава ждала.

— Как иней. — Кикимора смотрела не на неё — на свою левую руку, висящую. — Тонкий. Колкий. Пришёл по нитке — от шва, когда он хвост убрал. И стоит. Всё время. Тянет — поправить. Для него. Чтобы он сказал «хорошо». Чтобы не ушёл к той, у стены. Я поправляю, а он не уходит. Мой зуд — тёплый. А этот — холодный. Чужой.

Она помолчала.

— Когда ты спросила, видела ли я, — он не хотел, чтобы я сказала. Я его послушалась.

Любава смотрела на неё долго.

— А ночью? — сказала она. — Когда я… когда мой рот…

— Вспыхнул. Весь. Как угли раздули. — Кикимора подняла голову. — Оттуда же, откуда голос. Из тебя.

Любава медленно положила руку себе на грудь. Туда, где под Ингиной рубахой и подшитым воротом, под Ульфовой костяной пластинкой, билось сердце.

— Во мне тоже, — сказала она тихо. — Не холод. Другое. Тянет. Как за нитку. Когда он входит — я встаю, прежде чем решу. Когда он говорит — я слушаю, прежде чем пойму. — Она помолчала. — Думала — это я. Стыдилась. Думала — это я такая.

Кикимора молчала.

— А это нитка, — сказала Любава. — Моя нитка. У него под кожей.

* * *

Любава сидела и складывала. Так, как складывала дома счёт за полотно: по одному, по порядку, не спеша, проверяя каждое.

Её нитка — её. Отдала сама.

Кикиморина — вплетена в её.

Мара — легла ладонью сверху. В ту же ночь. На то же место.

Потом снова она — доделала. Своей рукой.

Потом он — забрал хвост. И убрал. Туда. Внутрь. К тому бледному, тугому, гладкому, что держит рану открытой.

— Нас трое, — сказала Любава. — В одном шве.

— Трое.

— Я, ты, она.

Кикимора смотрела на неё.

— Руки под камнем, — сказала Любава. — Ты говорила. Женщины. И одна — как ты. Из соломы. Ждут его.

— Ждут.

— Сколько их?

— Не знаю. Много. Глубже не видела.

Любава долго молчала. Потом сказала — так тихо, что кикимора едва разобрала:

— Он нас туда же собирает. Всех троих. В одну нитку. Как их.

Кикимора не ответила. Только её висящая левая рука дёрнулась — сама, будто от холода.

* * *

Он вернулся к полудню, с соломой в волосах и запахом хлева. Сел у огня. Любава подала ему миску — как всегда, на вытянутых руках. Он ел.

Потом Любава сказала:

— Дай ещё гляну. Там узел у края, я, кажется, не туго.

Он посмотрел на неё. Отставил миску. Отвёл ворот.

Любава села рядом. Взяла край полотна левой рукой. Нашла свой узел — плоский, на изнанке, туго, как надо. Не тронула его. Взяла другое: свою нитку там, где она выходила из шва и уходила вглубь, в щель. Видимый кусочек, в полногтя. Подцепила его ногтем — тихо, слегка, как подцепляют, чтобы проверить, держит ли.

Нитка не шевельнулась.

Шевельнулось другое. Внутри щели, под её ногтем, бледное тугое дёрнулось — не в ответ на её палец, а будто само, как дёргается жила, когда задеваешь не ту. Край раны стянулся. Кожа вокруг на миг побелела.

И пошёл холод.

Любава почувствовала его пальцами — сразу, от ногтя до запястья. Не холод мокрой ткани. Сухой. Колкий. Как прикоснуться к железу на морозе. Он шёл из щели, из бледного, по её нитке, — в её ноготь, в её палец. В неё.

Он перестал дышать. Любава почувствовала и это: его грудь под её рукой остановилась. Не на вдохе — посредине. Он не шевелился, не дёрнулся, не вскрикнул. Только перестал дышать, — так, как перестаёт дышать человек, когда ему в рану сунули палец и он ждёт, что будет дальше.

Потом он взял её руку.

Не грубо. Не больно. Он взял её запястье — правое, не опухшее, — и отвёл от раны. Медленно. Твёрдо. Так, что она не смогла бы удержать, если бы захотела. Опустил её руку ей на колено. Сам поправил ворот. Закрыл.

— Хватит, — сказал он. — Здесь не трогай.

Он сказал это тихо, тем же голосом, каким говорил «дыши» и «держись». Но он никогда ещё не говорил ей «не трогай». Ни разу за двадцать один день. «Не кусай» — говорил. «Встань» — говорил. «Ешь». «Делай как знаешь». А «не трогай» — нет.

Любава убрала руку.

Он встал и пошёл к двери — за водой. Шаг у него был обычный. Левая нога мягче правой.

* * *

Любава сидела у огня, держа на коленях руку, которой касалась. Пальцы были холодные. Она сжала их в кулак, разжала. Холод не уходил. Кончик ногтя был белый.

Теперь она знала.

Не всё. Не знала, кто он. Не знала, что это бледное в его ране и кто его туда вставил, почему руки под камнем ждут и сколько их.

Но она знала, что держит. Не шов на рубахе — рубаху можно снять. Держит то, что внутри: бледное, тугое, старое. И в него вплетена её нитка.

Это держится у края раны. Под ключицей. Его видно, если отвести ворот. До него можно дотянуться пальцем.

Пальцем его не порвать.

Любава смотрела на свою руку. На правую. Ту, что держала иглу, цевку, весло, ковш, нож.

Нож лежал у него. Он забрал его ночью из овчины, из петли, — и больше не отдавал. Сейчас нож был у него на поясе, рядом с его собственным, с роговой рукоятью.

Она могла бы встать сейчас. Выйти. Пойти к лодке — без мешка, без хлеба, как есть. Ульфа нет. Хозяин ушёл к воде. Мара — где-то, где её не видно. Кикимора без руки. Никто её не остановит.

Она сидела.

У огня, с холодной рукой на коленях, с ноготком, побелевшим от того, что было у него под кожей. Сидела и не знала ещё, что будет делать. Знала только, что если уйдёт — её нитка останется здесь. У него. Внутри. Вплетённая. И она не знала, далеко ли можно уйти от собственной нитки.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

19 из 22