Глава 21: Глава 21. Закончить движение

Глава 21. Закончить движение

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

У двери она остановилась.

Дверь была приоткрыта — она сама так оставила, уходя, — и из щели тянуло теплом, дымом и светом. Внутри горел огонь. Ровно, не высоко. Пахло палёной шерстью — той, что она жгла днём, — и ещё чем-то, чего она не сразу узнала. Потом узнала: кашей. Он сварил кашу. Сам.

Любава толкнула дверь и вошла.

Двадцать два шага до настила. Она их не прошла. Остановилась у самого порога, в первом же углу, у западной стены, — там, куда вносят мокрую одежду и ставят вещи, когда входят с дороги. Отвязала мешок от пояса. Поставила на землю. Прислонила к стене, чтобы не упал. Горловину затянула туже.

Выпрямилась. Руки были свободны.

Мешок стоял у двери. Если что — два шага. Взять — и в дверь.

* * *

Он был у очага.

Стоял — лавки больше не было, он сам утащил её днём под навес. На земле, у южного края, там, где раньше стояла лавка, — лицом к ней, к двери, к западу. Огонь был у него за спиной, справа. Свет падал на него сбоку и сзади, и лицо было в тени, а плечи — в огне.

Светильник он перенёс. Утром светильник стоял у восточной стены, у его постели, — она там шила при нём. Теперь он стоял здесь, у южной стороны очага, на плоской колоде, которую Ульф раньше держал для колки лучины. Ровно. Устойчиво. Далеко от тряпья и шерсти. Огонёк в нём горел прямо.

Он приготовил свет. Для работы. Рядом с собой.

Любава посмотрела, кто ещё был у огня.

Мара стояла у него за спиной. С востока, со стороны его постели. Любава её видела — первый раз видела глазами, а не чувствовала спиной в темноте: то ли огонь светил так, то ли мара, раненая, уже не умела прятаться. Высокая. Узкая. Тёмная, как ночная вода. Длинные мокрые пряди закрывали то, что у человека было бы лицом. Левая рука лежала у него на плече — плоско, ладонью, — как кладут руку, когда стоят рядом с тем, кто тебе дорог. Правой руки у неё не было видно. Там, где она должна была быть, темнота была реже, как будто в ней не хватало куска.

Мара не смотрела на Любаву. Она смотрела на него.

А у самых его ног, у южного края очага, на земле, — серое. Маленькое. С локоть. Любава узнала её сразу: кикимора. Она сидела у края очага, близко к нему, к его сапогу, — как сидит у ноги хозяина собака. Левая рука у неё висела. Правой она держалась за землю.

Кикимора на Любаву посмотрела. Один раз. Коротко. И отвела глаза.

Трое у огня. Он — посредине. Ждал.

Посидим.

* * *

— Вернулась, — сказал он.

— Вернулась.

— Рыба есть?

— Нет. Пустая верша.

— Ничего. Каша есть.

Он сказал это так, как говорят в своём доме, своей жене, вернувшейся от воды. Спокойно. Тепло. Любава почувствовала, как это тепло доходит до неё через весь дом и ложится на плечи, как накидка, — и как плечи под ним сами опускаются, сами расслабляются. Она стояла у двери, и её тело уже хотело к огню. Сесть. Взять миску. Чтобы он подал. Чтобы посмотрел.

Она стояла.

— Я знал, что вернёшься, — сказал он.

Любава не ответила.

Он сказал это не как упрёк — как говорят о погоде, которая выдалась такой, какой ждали. Он знал. Он ждал. Он, верно, думал, что знает, почему она вернулась.

Она взяла с жерди у двери чистую полосу полотна — ту, что сушилась там с утра, — и пошла к нему.

Не двадцать два шага — меньше. От двери вдоль южной стороны, вдоль очага. Мимо тёплого камня — она обошла его, как обходила все эти дни: на полшага в сторону. К месту, где раньше стояла лавка и где теперь на земле остался светлый след от её ножек. Рядом, в шаге за его спиной, поднимался столб, который держал южную часть кровли.

Подошла. Остановилась перед ним. Близко. Как утром — ближе нельзя.

— Сочится, — сказала она. — Шов. Утром я видела. Дай перевяжу.

Он посмотрел на полотно в её руках. Потом на неё.

Мара за его плечом шевельнулась. Любава скорее почувствовала это, чем увидела: холод сдвинулся, как сдвигается сквозняк, когда открывают ещё одну дверь. Мара смотрела теперь на неё.

Кикимора у его ног не шевелилась.

— Перевяжи, — сказал он.

И отвёл ворот.

* * *

Он сделал это так же, как утром. Левой рукой — отвёл край рубахи от шеи, вниз и в сторону, к плечу, медленно, не торопясь. Открылась ключица. Под ключицей — шов. Её шов. Наполовину её, наполовину кикиморин, с её последними пятью стежками по краю, теми, что она положила утром. Под швом — полотно было сухое.

Не сочилось.

Любава взялась за край рубахи левой рукой — замотанное запястье отозвалось тупо, далеко, — и отогнула полотно дальше. Он не мешал.

Рана.

Щель в палец длиной. Сухие края. И внутри — бледное, тугое, гладкое, как отполированная кость, как основа на стане. И её нитка — поперёк, вплетённая. Желтоватая. В левую руку.

Свет от светильника падал прямо туда. Он поставил его так, чтобы было видно. Для работы.

— Хорошо ты шьёшь, — сказал он. Тихо. Близко. Над самой её головой. — Лучше всех, кого я знал.

Любава подняла глаза.

Он смотрел на неё. Так, как смотрел утром, когда спросил «ну? что там?». Как смотрел на пятый день, когда она спросила «можно я по-своему». Как будто ему было важно. Как будто она была одна такая.

И ей захотелось ответить.

Захотелось так, что губы сами разомкнулись. Сказать что-нибудь — что угодно, «спасибо», «знаю», «и ты», — чтобы он продолжал так смотреть. Чтобы не отводил глаз. Чтобы она ещё немного побыла той, на которую так смотрят. Внутри у неё что-то тянулось к нему — вверх, к его лицу, — тянулось само, как тянется нитка, когда её наматывают на чужое веретено.

Она знала, что это за нитка.

Нож был у неё в правой руке.

Она не помнила, когда достала его из складки на боку. Рука сделала это сама, пока она шла вдоль очага, пока обходила камень, пока говорила «сочится». Правая рука держала полотно для перевязки — и под полотном, в ладони, лежала рукоять. Кожаный шнур. Тёплый.

Он смотрел ей в лицо. Не на руки.

Любава не ответила ему. Не сказала «спасибо». Не сказала ничего.

Она не убрала руку.

* * *

Движение вышло коротким.

Она отпустила полотно. Оно упало. Нож оказался открытым — лезвием вверх, у самой его груди, у щели, у её нитки. Он увидел. Она поняла по его глазам — по тому, как они не изменились. Совсем. Он увидел нож — и не испугался, и не удивился, и не отшатнулся. Он смотрел на неё с той же спокойной внимательной теплотой.

Она поняла: он думает, что она не сможет.

Он знает, что внутри у неё тянется к нему, — может быть, лучше, чем она сама. Знает и думает, что этого хватит. Что она поднесёт нож — и не сможет. Потому что любит. Потому что тянется. Потому что хочет, чтобы он смотрел.

Она хотела.

Лезвие вошло в щель.

Не глубоко. Под край. Туда, где бледное выходило к коже и уходило обратно, — туда, где поперёк него лежала её нитка. Лезвие легло под них обоих. Под бледное. Под её.

Он поднял руку — зажать. Она видела, как идёт его ладонь — к груди, к ране, к её руке, — медленно, будто сквозь воду. Ткань рубахи, которую она отогнула, мешала ему: ворот завернулся, лёг ему на запястье, — и ладонь пришла на палец позже, чем надо.

Любава потянула нож на себя.

Это было как резать сырую жилу. Туго. Нож не шёл — и пошёл. Бледное натянулось на лезвии, натянулось ещё — она почувствовала через рукоять, как оно сопротивляется, как тянет назад, внутрь, вглубь, с силой, которой не может быть у нитки, — и лопнуло.

Вместе с ним лопнула её нитка.

Она почувствовала это не рукой. Внутри. Там, где всё это время тянулось к нему. Как будто внутри неё перерезали натянутую основу — концы хлестнули и ушли, и стало пусто.

Его ладонь легла на её руку. Поздно.

* * *

Он выдохнул.

Не крикнул. Не застонал. Выдохнул — долго, весь, как выдыхает человек, которого ударили под дых. И не вдохнул обратно.

Ладонь на её руке сжалась. Сильно — так, что у неё онемели пальцы. Потом ослабла.

Из щели под ключицей пошла кровь. Обычная. Тёмная, человеческая, тёплая — потекла по груди, под рубаху, по её пальцам на рукояти. Любава смотрела на кровь и думала: человек. Он человек. Он сейчас умрёт, как умирают люди.

И тогда пришёл холод.

* * *

Не из раны — из него. Из всего него.

Любава почувствовала это всем телом, сразу, — так, как чувствуешь, когда ныряешь в осеннюю воду. Только вода была не снаружи. Воздух вокруг перестал быть тёплым. Не остыл — перестал. Огонь горел за его спиной, она видела огонь, — а тепла от него не было. Как будто между огнём и ею кто-то встал.

Он стоял перед ней. Тело стояло. Кровь текла. Лицо было в тени.

И из этого тела выходило другое.

Она не видела, как. Глаза не успевали. Было как будто воздух над ним, над его плечами, над головой, стал светлее. Бледным. Как бледнеет небо перед снегом. Это бледное поднималось из него — не из раны, отовсюду, из плеч, из груди, из головы, — и было больше, чем он. Намного больше. Он был высокий человек, но то, что из него выходило, было выше. Шире. Длиннее. Оно разворачивалось, как разворачивают свёрнутое полотно, — и всё разворачивалось, и всё не кончалось, и Любава не понимала, как оно помещалось в человеке. Как зимний холод помещается в одной снежинке.

У него не было лица. Не было рук. Было бледное, длинное, холодное — и направление. Оно тянулось вверх.

На ресницах у Любавы выступил иней. Она почувствовала, как они слипаются. На полотне, упавшем к её ногам, на нитках, на её рукаве — тонкая белая шерсть, как на соломинке после первого заморозка.

Огонёк светильника лёг набок. Не погас — лёг. Как ложится трава под ветром. Только ветра не было.

Бледное поднялось над огнём. Огонь под ним не дрогнул и не вспыхнул — просто перестал греть. Оно поднялось выше. К кровле. К дымовому отверстию, к той дыре в крыше, через которую уходил дым и через которую ночью было видно звёзды.

Оно было больше, чем дыра.

Оно ушло в неё.

Любава видела — или ей казалось, что видела, — как оно сужается, проходя. Как бледное, огромное, длинное втягивается в эту дыру, как втягивается в игольное ушко нитка, слишком толстая для него, — с усилием, рывками, теряя что-то по краям. Наверху, в отверстии, на мгновение стало белым-бело, как от снега. Потом — темно. Потом — звёзды.

Он сказал днём: к ночи вызвездит.

Холод ушёл вместе с ним. Сначала стало просто холодно, по-осеннему, как бывает в доме, где выстудили. Потом от огня снова потянуло теплом. Огонёк в светильнике поднялся и выпрямился.

* * *

Тело упало.

Оно стояло всё это время — она не заметила, сколько, — а теперь подогнулось, как подгибается пустой мешок, когда из него вытряхнули зерно. Сначала колени. Потом всё. Он упал на землю у южного края очага, там, где раньше стояла лавка, — тяжело, боком, лицом к огню.

Ладонь соскользнула с её руки.

Любава стояла над ним с ножом.

Она смотрела на его лицо. Огонь освещал его теперь — всё, без тени. Глаза были открыты. Серые. Обыкновенные. В них ничего не было. Ни тепла, ни внимания, ни того взгляда, которым он смотрел на неё утром. Ничего — даже испуга, даже боли. Как в глазах у рыбы на берегу.

Это было лицо человека, который умер давно.

Не того, кто чинил ей веретено, кто говорил «дыши», кто сидел до рассвета на краю её настила, пока она держалась за его подол. Того здесь не было. Может быть, никогда не было. Здесь лежал чужой мужчина — немолодой, крепкий, со шрамами, — которого она никогда не знала.

Он ушёл. Вверх. Через дым. К звёздам.

То, что тянуло её к нему, — не тянуло. Она проверила — как проверяют языком дырку от выпавшего зуба. Пусто. Там, где была нитка, было пусто и больно, и она не знала, что больнее — пустота или то, что ещё помнилось, как оно тянуло.

Оно ушло.

Нож был у неё в руке. Кровь на пальцах — его, тёплая. Мешок стоял у двери. Лодка — внизу, у камня, узел — коротким концом наружу.

Теперь можно было уходить.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

21 из 22