Глава 3: Глава 3. Сломанное и сохранённое

Глава 3. Сломанное и сохранённое

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

На третий день Любава разобрала мешок.

До того она его не открывала — только трогала через ткань, проверяла, на месте ли. Кикимора понимала почему. Пока мешок не разобран, всё, что было дома, оставалось там, внутри, сложенное так, как складывали дома, — свёрнутое её руками в последнее утро, когда она ещё не знала, что утро последнее. Разобрать — значит признать, что вещи приехали. Что разворачивать их придётся здесь.

Она разобрала его днём, когда хозяин ушёл к хлеву, а Ульф — к берегу. Села на настил, поставила мешок между колен и стала вынимать по одной. Кикимора смотрела из овчины.

Лоскут от старой рубахи, сложенный вчетверо, — тот, что Любава берегла на заплаты, потому что полотно было хорошее, материнское. Моток своей нитки, некрашеной, крепкой, ссученной ещё дома из льна, который она сама мяла, трепала и чесала, — моток был небольшой, с кулак. Костяная игла, рабочая. Гребень с двумя выломанными зубьями. Кусок воска, обёрнутый в тряпицу. Пустой берестяной коробок из-под соли. Больше ничего. Всё, что у неё теперь было своего, уместилось на коленях.

Любава разложила вещи рядом, на овчине, в ряд, и пересчитала. Кикимора слышала, как шевелятся её губы: раз, два, три. Потом она сунула руку в мешок ещё раз — проверить, не осталось ли на дне, — и пальцы наткнулись на чехол.

Чехол был вшит в мешок давно, лет пять назад: старый мешок тогда протёрся до дыр, Любава сшила новый, а материнский чехол, ещё целый, пришила к нему изнутри — чтобы было куда класть иглы, чтобы не кололи руку. Сама кикимора тогда очень испугалась: её трогали, перешивали, протыкали. Но шов вышел хороший, и она смирилась.

Пальцы Любавы прошли по чехлу, нащупали утолщение — твёрдое, плотное, с её, кикиморы, сердцевиной внутри — и, как всегда, пропустили. Старая починка. Комок. Никогда не мешал.

А потом пальцы нашли то, чего там не было, когда она складывала мешок дома.

Кикимора почувствовала, как Любава замерла. Рука в мешке остановилась. Потом медленно, двумя пальцами, как берут что-то, чего боятся сломать, вытащила из кармашка чехла маленькую жёлтую костяную иглу.

Иглу с треснувшим ушком.

Любава держала её на ладони и не дышала. Кикимора видела её лицо: оно стало таким, каким бывало дома, когда Любава была девчонкой и мать заставляла её распарывать неровный шов, — упрямое, растерянное и очень молодое.

* * *

Это была материнская игла. Ей было лет больше, чем самой Любаве. Ушко у неё треснуло ещё при матери, и мать всё равно шила ею — тонкой ниткой, осторожно, — пока трещина не разошлась так, что нитка стала перетираться. Тогда она отдала иглу дочери: учись. Шить ею было уже нельзя, но можно было учиться держать. И Любава училась. Кикимора помнила это — девчонка с иглой, которая уже не держала нитку, протыкающая тряпку туда-обратно, туда-обратно, а мать над ней: сперва посмотри, разверни, проверь изнанку, потом тяни. Изнанку проверь.

На их берегу, в тот день, когда горел двор, игла выпала. Любава схватила мешок, а вещи из него сыпались, она хватала их обратно, но иглу затоптали, и её отнесло в сор у порога, и Любава видела это, когда её уже тащили к воде. Она выкрикнула что-то. Кикимора не помнила, что. Может быть, не про иглу. Но смотрела Любава туда, на сор у порога.

А кикимора тогда была ещё в доме — в последних нитках, которые не успели сгореть. Она подобрала иглу: игла лежала рядом и была из её дома. Кикимора сунула её в кармашек чехла за мгновение до того, как дом упал.

Больше двух недель игла лежала там. Любава ни разу не открывала мешок.

— Я её там оставила, — сказала Любава вслух.

Она сказала это тихо, глядя на иглу, ни к кому не обращаясь. Но кикимора знала, к кому. Дома Любава тоже так говорила — в пустую избу, сердито, когда находила работу распоротой или кудель спутанной: «Опять ты». Как будто не верила, что ей ответят, но говорила на всякий случай.

Кикимора ответила.

Она вылезла из овчины. Это было трудно — показаться. Кикимора не любила показываться, это стоило ей больше, чем любая работа: собрать себя в одно место, в одно тело, выйти туда, где на неё смотрят. Но тут было нельзя иначе. Она собрала себя из кудели, из серой шерсти, из чёрных ниток, которые таскала с собой столько лет, что они стали ею, — маленькую, с локоть, тонкую, как веретено, с головой, как тугой клубок, и длинными пальцами. Вылезла на край овчины и села возле мешка.

— В сор уронила, — сказала кикимора.

Голос у неё был такой, каким он был всегда: сухой, будто нитку протаскивают сквозь плотное полотно. Любава вздрогнула. Не от страха — она видела кикимору и раньше, раза три за всю жизнь, — от того, что ответили.

Она посмотрела на кикимору. Кикимора смотрела на иглу.

— Ты подняла?

— На неё наступали.

Любава молчала. Потом закрыла пальцем треснувшее ушко, будто прятала изъян.

— Она всё равно не шьёт.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Кикимора потянула край овчины, на которой лежала игла, чтобы та не скатилась в щель между досками. Это было проще, чем отвечать.

— Ты бы опять искала, — сказала она наконец.

— Я думала, она сгорела.

— Потом всё равно искала бы.

* * *

Любава долго ничего не говорила. Держала иглу. Кикимора ждала.

Она ждала, сама не зная чего. Не благодарности даже. Благодарность — это было слово, которое люди говорили друг другу, а ей не говорили никогда: хорошую починку приписывали хозяйке, плохую — ей. Она привыкла. Но тут было другое. Она вынесла иглу из огня. Она больше двух недель держала её в кармашке, в темноте, среди дыма, моря и чужих рук. Это было дело. Настоящее. За такое дело полагалось — хоть что-нибудь.

— Он её дважды выбрасывал, — сказала Любава.

Кикимора не сразу поняла, о ком.

— Говорил: что ты копишь, как старуха. Ломаное держишь. Новую купим. А я доставала. Один раз из золы. — Любава повертела иглу. — Он не злой был. Просто не понимал, зачем.

— Я видела, — сказала кикимора.

Она видела. Она тогда ночью вытащила иглу из золы раньше Любавы и положила на видное место — на лавку, на самый край. Любава утром нашла и решила, что сама не заметила. Кикимора не стала её разубеждать. Мужу Любавы она в ту ночь спутала все сети. Не из-за иглы — просто так. Он ей не нравился.

— Ты и тогда?

Кикимора не ответила.

Любава положила иглу на колено и посмотрела на кикимору прямо, по-деловому.

— Она мне не для дела, — сказала она. — Ты понимаешь? Не для шитья. Она — чтоб была.

Кикимора не понимала. Вещь, которая не работает, — это вещь, которую не жалко. Так было всегда. Сломанное веретено идёт в огонь, порванную сеть распускают на нитки, старую рубаху — на тряпки. Кикимора знала цену всякой вещи — по тому, сколько в ней ещё работы. В этой игле работы не было совсем.

И всё-таки она её несла.

— Она моя была, — сказала кикимора. Сказала не то, что хотела. — Из моего дома.

— Из моего, — сказала Любава.

Они помолчали.

— Теперь, — сказала кикимора, — здесь ты при мне. Я тебя знаю. Я лучше знаю, где тебе что надо. Ты меня слушай.

Она сказала это и сама услышала, как это прозвучало. Не так, как хотела. Хотела — «я сберегу». Вышло — «ты моя».

Любава это тоже услышала.

— Иглу — спасибо, — сказала она. Сказала ровно, по слову, как кладут камни в стенку. — А меня не трогай. Слышишь? Меня не трогай.

Она взяла иглу, завернула её в тряпицу вместе с воском и положила обратно в мешок — не в кармашек чехла, а отдельно, на самое дно, к своему лоскуту. Будто не хотела больше, чтобы игла лежала там, куда её положили без спроса. Потом сложила остальное. Затянула горловину.

Кикимора могла бы забрать иглу. Ей ничего не стоило: ночью, пока Любава спит, вынуть со дна мешка, из тряпицы, и спрятать так, что та не нашла бы её никогда. Это было бы справедливо. Ей не сказали «спасибо» так, как она заслужила, — ей сказали «не трогай».

Она не забрала. Она и сама не знала почему. Может быть, потому, что «спасибо» всё-таки сказали. Первый раз за всю жизнь.

Она ушла в овчину и до вечера не показывалась.

Вернувшийся к тому времени хозяин один раз поднял голову, когда Любава сказала «не трогай», — громко сказала, громче, чем нужно. Посмотрел на её настил. Там ничего не было — женщина с мешком на коленях. Он отвернулся и снова занялся упряжью, которую чинил у себя.

* * *

Наутро пришла Инга.

Кикимора сначала её услышала: голос снаружи, громкий, весёлый, женский. Потом увидела — когда та вошла и встала в двери, заслонив свет. Высокая, крепкая, лет на десять старше Любавы, в тёмном платье, сколотом на плечах, с большим свёртком под мышкой. Она вошла так, как входят к соседям, которых давно знают: не остановилась на пороге, не огляделась. Сразу пошла к очагу, сразу нашла ковш у бочки, напилась и повесила ковш на место — на тот самый колышек, где он и висел.

Кикимору это задело больше всего. Эта знала, где висит ковш. Она, кикимора, за три дня ещё не выучила, где что висит, а эта знала.

— Торстейн! — крикнула она в глубину дома, ещё вешая ковш.

Хозяин вышел к ней навстречу. Так кикимора узнала, как его зовут. Ульф говорил ему что-то другое, короткое, — как говорят «хозяин». А эта звала по имени, как зовут соседа, с которым вместе росли. Торстейн. Имя было твёрдое и тяжёлое, как камень, который кладут на крышку кадки, чтобы не сдвинули.

Они поговорили — по-своему, быстро, со смехом. Инга что-то спросила, кивнув в сторону Любавы, хозяин ответил. Инга посмотрела на Любаву долго, внимательно, сверху вниз и обратно, как смотрят на лошадь, которую не покупают, но хотят понять, хороша ли. Потом сказала хозяину ещё что-то, и он засмеялся — и тут кикимора заметила. Инга сказала что-то, что, видно, было шуткой, старой, давней, из тех, которые двое знакомых повторяют годами. И ждала ответа. А он засмеялся — но ответил не то. Кикимора поняла это не по словам, по лицу Инги. Лицо у неё на мгновение стало пустым, как у человека, который окликнул своего, а тот не обернулся. Потом прошло.

Свёрток был полотном. Большой кусок шерстяной ткани, тёмно-синей, хорошей, плотной, — у края кромка разлохматилась, нитки основы вылезли и висели бахромой на целую ладонь. Инга развернула полотно на лавке и показала хозяину: вот, мол. Хозяин покачал головой и кивнул на Любаву.

Инга подняла брови. Потом пожала плечами и пошла к Любаве с полотном.

Любава этого не ждала. Она сидела у прялки и сначала даже не встала. Инга положила полотно перед ней, показала на разлохмаченный край и сказала что-то — вопрос. Любава не поняла. Инга повторила медленнее, громче, как говорят с глухими. Любава не поняла снова.

Тогда Любава взяла край полотна в руки.

Кикимора знала это движение. Любава развернула полотно изнанкой к себе. Посмотрела. Пощупала нитки основы, растянула между пальцами, проверяя, крепкие ли. Перевернула обратно. И только тогда кивнула.

Инга засмеялась — так смеются, когда видят своего. Она села рядом, на край настила, и стала смотреть.

Любава закрепляла кромку так, как закрепляла её мать: не подшивала, а заплетала свободные концы основы между собой, по три, туго, косичкой, и закрепляла узлом — получалась ровная плотная бахрома, которая уже не расползётся. Здесь, видно, так не делали. Инга сначала смотрела молча, потом взяла другой край и попробовала повторить. Сбилась. Любава, не говоря ни слова, взяла её пальцы своими и показала: так, потом так, потом сюда. Инга повторила. Получилось.

Инга сказала что-то короткое, довольное — так говорят «вот, вот так» — и толкнула Любаву плечом.

Любава кивнула, не понимая слов.

Кикимора наблюдала с края овчины, через щель в настиле, через собственную нитку, которую протянула под доской почти до самой лавки. Она смотрела на руки — четыре руки на одном полотне, две белые, широкие, в мозолях от вёсел, две тонкие, с обломанными ногтями. Руки понимали друг друга. Языка у них общего не было, а руки понимали.

Ей это не понравилось. Сама не знала чем.

Пока Любава работала, у очага говорили — хозяин, Ульф и Инга, когда отрывалась от полотна. Кикимора не понимала слов, но понимала руки: Ульф показывал на верёвки у стены, на пустые мешки, потом на север, потом поднимал два пальца. Инга кивала и тоже показывала на север, потом на себя, потом на воду. Хозяин слушал, говорил мало. Речь шла о каком-то грузе, о мешках, о дороге. Ульф несколько раз повторял одно и то же слово, и кикимора запомнила его по звуку, хотя не знала, что оно значит. Потом узнала: «сено».

Перед уходом Инга сделала то, ради чего, наверное, и сидела так долго. Она подвела Любаву к двери, вывела наружу — кикимора видела это через раскрытую дверь, из глубины дома, — и показала рукой. На север, потом чуть на восток, туда, где за оградой начиналась тропа и уходила в перелесок. Показала на себя. Потом на тропу. Потом пошевелила двумя пальцами — шаги — и сдвинула ладонь по небу совсем чуть-чуть, на ширину собственной руки. Недалеко. Пока солнце сдвинется на ладонь.

— Инга, — сказала она и ткнула себя в грудь.

— Любава, — сказала Любава.

Инга повторила, неправильно, с ударением не туда. Любава поправила. Инга повторила снова — лучше. Засмеялась, хлопнула Любаву по плечу и ушла по той самой тропе, широким шагом, не оглядываясь, с пустыми руками: полотно она оставила. Кромка была закреплена только с одной стороны. За второй, видно, она собиралась прийти.

Любава стояла в двери, пока та не скрылась за деревьями.

Потом вернулась на настил. Села. Взяла мешок на колени. И кикимора почувствовала, как пальцы Любавы снова пошли по вещам через ткань: лоскут, моток, иглы в тряпице, гребень, коробок. Раз, два, три, четыре, пять. И ещё раз. И ещё.

Кикимора знала этот счёт. Так считают не от тоски. Так считают перед дорогой.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

3 из 22