Глава 10: Глава 10. Та, которой достаточно
Глава 10. Та, которой достаточно
4
0
— Плечо держи, — сказала мара.
— Держу.
— Правое. Оно падает.
— Оно не падает. Оно так стоит. Она так стоит, когда черпает.
Кикимора сидела у неё в груди.
Не у мары — у той, другой, которую они сделали. Кикимора сидела в ней, внутри Любавиной старой рубахи, в пакле и шерсти, которыми рубаха была набита, — и держала. Держала всё: плечи, локти, наклон спины, разворот головы. Через каждую нитку, проведённую наспех, через каждую петлю, которой она прихватила набивку к полотну изнутри. Тело было лёгкое. Очень лёгкое. Пакля, очёсы из корзины, распущенный старый войлок с Ульфовой подстилки, который он всё равно собирался выбросить, — набралось на человека, но на худого, на высохшего, на того, кого ветер сдует. Держать его было нетрудно. Трудно было держать его так, как держит себя Любава.
Голову кикимора видела снизу, через ворот. Голова была из свёрнутого полотна, туго перехваченного у шеи, — и на ней, по темени и по затылку, были волосы. Настоящие. Любавины. Кикимора десять дней собирала их с её овчины — по одному, по два, утром, когда женщина вставала, — и сегодня ночью, в корзине с шерстью, прошила каждый через полотно. Коса получилась тонкая. Но Любавина.
А внутри головы была мара.
Не вся — рука. Та самая, длинная, цвета мокрой золы, с лишним суставом. Она вошла в голову снизу, через шею, и лежала там, внутри, как лежала тогда у Любавы на виске. Пальцы медленно шевелились, тянули то, что вытянули из спящей Любавы на пятую ночь, и вкладывали это в набивку — как укладывают кудель на прялку.
Там, где рука мары и нитки кикиморы сходились в теле, — у основания шеи, в узле, который кикимора завязала нарочно, чтобы держать голову, — они касались друг друга. И через это касание, через холодную, гладкую границу мары, кикимора её понимала. Не всё. Не мысли. Но слова — простые, рабочие — ложились к ней так же ясно, как стежки.
Они договорились об этом ночью. Кикимора лежала в корзине, рядом со своим чехлом, когда к корзине пришла рука. Легла сверху на шерсть, плоско. Через шерсть, через нитку, через её холодную кожу пришло: сделаешь тело. Я дам голос. Она уйдёт — и будет не нужна.
Кикимора не ответила тогда «да». Она ответила: «Чьё тело?» И рука, помедлив, ответила: её.
Они обе смотрели тогда на рубаху, висевшую на жерди.
* * *
— Левая не готова, — сказала кикимора.
— Не нужно левую. Он сядет справа.
— А если повернётся?
— Не повернётся. Он на неё не смотрит, когда ест.
Это была правда. Кикимора видела, как он ест: в огонь, в миску, в сторону двери. На Любаву не смотрит. Мара знала это лучше — мара была с ним ночами две зимы, — но кикимора знала тоже.
Левая рука висела пустым рукавом. Кикимора не успела. Вся ночь ушла на голову, на волосы, на правую руку — ту, которой Любава черпает, ставит, вытирает о бедро. А набить рубаху, посадить на неё голову и прихватить петлями она успела только теперь, пока Любава спускалась к воде. Правую руку она сделала хорошо. Каждый палец — из скрученной пакли, обмотанной льном, на тонкой щепке внутри, — и ладонь, и запястье, всё так, как у Любавы. Она знала Любавину руку лучше собственной.
— Черпай, — сказала мара.
И правая рука черпнула.
Кикимора не тянула её. Рука пошла от мары — от того, что пальцы в голове вытянули из Любавиного сна: ковш, котёл, наклон, подъём, поворот. Кикимора только держала — так, чтобы плечо не сломалось, чтобы локоть сгибался там, где у Любавы гнётся локоть, а не где удобно пакле. Рука взяла ковш у котла — настоящий, деревянный, — зачерпнула воздуха, понесла.
Пальцы на ковше лежали так, как лежали у Любавы. Указательный — вдоль ручки, прижатый, плоско.
Кикимора видела это и ничего не сделала. Она не подумала тогда. Это было правильно: так Любава держала ковш. Всегда держала. Кикимора помнила её руку на ковше в сотне вечеров.
В сотне вечеров до седьмого дня.
Рука поставила ковш. Вытерла пальцы о бедро — о рубаху на бедре, там, где у живой Любавы было вытерто пятно на переднике. Повернулась к двери. Голова поднялась.
— Ждан! — сказала голова Любавиным голосом. — Иди ешь! Пока горячее! Я дважды греть не стану!
Кикимору передёрнуло.
Голос был её. Совсем её. Мара вынула его из Любавы целиком, как вынимают из воды рыбу, — живой, мокрый, бьющийся. Он прокатился по дому, ударился в стены, вылетел в открытую дверь — громкий, как оклик с крыльца.
— Имя, — сказала кикимора. — Имя вырежи.
— Не режется.
— Он не Ждан. Он услышит.
— Оно внутри, как узел в нитке. Вырежешь — распадётся всё. — Пальцы мары в голове на мгновение сжались. — Он не знает, кто это. Ему всё равно. Он услышит «иди ешь». Он пойдёт.
Кикимора не была уверена. Но спорить было некогда.
На восточном конце скрипнул настил.
* * *
Он лежал там с полудня. Лёг ещё до того, как ушёл Ульф, — на спину, руку за голову, — и не шевелился. Кикимора думала, что он спит. Мара сказала: не спит. Мара сказала: лежит и ждёт, что будет. Кикимора не поняла, откуда той знать, и не стала спрашивать.
Теперь он сел. Кикимора видела его через ворот — далеко, смутно, за дымом и столбами. Он сидел на краю постели и смотрел сюда. На очаг. На фигуру у очага с ковшом в руке.
— Ждан, — сказала голова снова. — Ну иди же!
Он встал.
Кикимора почувствовала, как её охватывает то, что она чувствовала только раз, давно, в старом доме, когда хозяйка взяла её пряжу и показала соседкам: «Гляньте, как ровно, — сама не пойму, кто напрял». Вот сейчас. Сейчас он подойдёт, увидит. Увидит, как она сделала. Как плечо стоит, как рука черпает, как коса лежит — Любавина коса из Любавиных волос. Он увидит, что можно — без неё. Что та, живая, со своими рыбами в мешке, с отвязанной лодкой, — не нужна. Что есть эта. Что эту сделала она.
Иней в ней шевельнулся и одобрил.
Он шёл медленно. Мимо столба, вдоль очага, по северному проходу. Кикимора держала фигуру. Мара в голове тянула нить сна — тише теперь, ровнее: следующее было — поставить миску. Рука потянулась к полке.
И тогда в двери появилась Любава.
* * *
Кикимора увидела её сразу — через ворот, через раскрытую дверь, в сером дневном свете. Любава стояла на пороге, держась рукой за косяк. Запыхавшаяся. Мокрая по колено: одно колено было вымазано глиной. Мешок висел у пояса. На плечах — накидка, под ней — Ингина рубаха. Лицо белое.
Она смотрела на фигуру у очага.
Она смотрела на её руку. На правую руку, которая тянулась к полке за миской, — на указательный палец, прижатый плоско, как прижимала его Любава к ковшу во всякий вечер своей жизни до седьмого дня. И кикимора увидела, как живая Любава, на пороге, не отрывая глаз, медленно, сама того не замечая, подняла свою правую руку к груди и поджала указательный палец. Обожжённый. Спрятала его в кулак. Бережно. Как бережёт его теперь каждый раз, когда берёт что-нибудь горячее.
Кикимора поняла — в тот самый миг, когда увидела этот поджатый палец. Рука, которую она сделала, была неправильная. Она была правильная до седьмого дня. Она была рукой из сна, рукой из старого дома, рукой, которая не знала о плите на углях и о шестой лепёшке. Кикимора сделала Любаву, которой больше не было. Ту, что была до ожога. До чужого дома. До всего.
А живая стояла в двери. С поджатым пальцем.
Кикимора хотела поправить — сейчас, скорее, прижать этот проклятый палец к ладони, — и тут голова повернулась.
* * *
Она повернулась не туда.
Мара вела голову к полке — к миске, следующее в нити сна было: взять миску. Кикимора держала шею под этот поворот. Голова должна была наклониться вправо и вниз.
Голова повернулась влево. К двери.
Кикимора почувствовала это шеей — узлом, который сама завязала, — как поворот против её нитки. Плавный, без рывка, — так поворачивают голову, когда слышат за спиной, что вошли.
— Не я, — сказала кикимора сразу.
Мара не ответила. Кикимора почувствовала через узел, как пальцы в голове перестали тянуть. Нить сна оборвалась на середине: рука, тянувшаяся к миске, повисла. Голос не звучал. Мара остановила всё своё.
Голова продолжала поворачиваться.
Кикимора отпустила шею. Сразу, всю, — сняла натяжение с узла, ослабила плечи, распустила петли у ворота. Без её нитки шея должна была подломиться, голова — упасть на грудь, как падает у тряпичной куклы, когда вынимаешь из неё руку.
Плечо осело. Правая рука упала вдоль тела, мягко, как пустой рукав. Пакля в груди съехала вниз. Всё тело обмякло, перекосилось, стало тем, чем было: рубахой, набитой паклей.
Голова продолжала поворачиваться.
Она уже смотрела на дверь. Почти прямо. Туда, где на пороге стояла живая Любава с поджатым пальцем. Ни глаз у головы не было, ни лица — свёрнутое полотно, перехваченное у шеи, и Любавины волосы на затылке. Но она смотрела. Кикимора знала это так же точно, как знала, что на неё смотрят, когда она сама сидит в темноте за печью: по тому, как меняется тишина.
Мара убрала руку.
Кикимора почувствовала, как холодная граница уходит из узла, из шеи, из головы, — вся, до кончиков пальцев. В голове теперь не было никого. Ни мары, ни кикиморы. Полотно и пакля.
Голова довернулась до конца. Остановилась. Смотрела на Любаву.
А потом полотно на том месте, где должен был быть рот, втянулось внутрь. Чуть-чуть. Как втягивается ткань у лица человека, который под ней вдохнул.
* * *
Кикимора не дышала никогда. Ей нечем было. Но в тот миг она поняла, что значит — перестать дышать.
Она искала, откуда, — своими нитками, всем, что ещё оставалось в теле. Плечи — пусто. Руки — пусто. Грудь, где она сидела, — пусто, только пакля. Её нитки висели свободно. Её не слушалось ничего, потому что она ничего не велела.
А тело было тёплое.
Не от неё — она была холодная после той ночи с инеем. Не от мары — мара была холоднее воды. Тело было тёплое снизу. От подола. Тепло шло вверх по рубахе, по пакле, по её отпущенным ниткам — медленно, ровно, как идёт тепло от печи, когда сидишь к ней спиной.
Кикимора посмотрела вниз.
Подол рубахи лежал на камне. На том плоском камне у южного края очага, который всегда был тёплым. Когда кикимора ставила фигуру, она второпях подвернула рубахе подол, чтобы не волочился, — Любава была выше пакли, — и прихватила подгиб на живую нитку, наскоро, чтобы потом поправить. Этот край теперь лежал на камне. Весь. От шва до шва.
Камень грел его. И то, что поворачивало голову, шло оттуда. Из-под камня. Через подол.
Кикимора не думала. Она схватила рубаху изнутри — всеми нитками, что ещё в ней были, разом, как хватают за шиворот ребёнка, сунувшего руку в огонь, — и рванула фигуру от очага. Вбок. Прочь.
Фигура была лёгкая. Она поехала по земле, перекосившись, роняя паклю. Подол сорвался с камня.
Не весь. Край, пришитый на живую нитку, остался. Затрещали стежки — её же, наскоро положенные, — и полоса полотна шириной в ладонь оторвалась от рубахи и осталась на камне. Лежать.
Голова упала на грудь.
Сразу — как падает у тряпичной куклы. Мягко, тяжело, подбородком в ворот. Набок. И больше не шевелилась.
Кикимора лежала внутри перекошенной рубахи, на земле, в двух шагах от очага, и не двигалась. Полоса полотна на камне лежала тоже. Тихо. Тепло.
Мара — кикимора не видела её, только чувствовала, — была где-то рядом, у лавки. Тоже не двигалась.
Они обе молчали. Ни одна не сказала: «Это была ты». Обе знали, что не была ни одна.
* * *
Он стоял в трёх шагах. Всё это время — стоял.
Кикимора не знала, сколько он видел. Он не крикнул, не отшатнулся, не схватился за нож. Стоял и смотрел. Не на голову, упавшую на грудь. Не на Любаву в двери.
На камень.
Он смотрел на полосу полотна на тёплом камне так, как хозяин смотрит на пса, который зарычал на гостя: долго, тихо, без удивления.
Потом перевёл взгляд на фигуру.
— Поднимите, — сказал он.
Он сказал это на языке Любавы. Не Любаве — Любава стояла в двери не шевелясь. Он сказал это им. Двоим.
— Поднимите, — мягко повторил он. — Посмотрю.
Кикимора не хотела. Ей было страшно снова браться за эту рубаху: если взять её, если натянуть нитки — как узнать, кто будет её двигать? Она? Или то, из-под камня?
Но камня под подолом больше не было. И он сказал: посмотрю.
Она осторожно взялась. Подтянула плечи. Подняла пустой рукав и правую руку. Поставила фигуру — криво, неровно, без прежней точности, — на ноги, далеко от очага. Мара вошла в голову снова — кикимора почувствовала, как холодная рука скользнула вверх по шее, — и голова поднялась: медленно, рывками, как поднимает голову больной.
Нить сна у мары тоже порвалась — кикимора чувствовала это: вышло не всё, что было, кусками, как пряжа, которую дёрнули. Но кусок остался.
— Ждан, — сказала голова. Тише, чем раньше. Глуше. — Иди ешь.
Он подошёл ближе. Взял с полки миску — свою, большую, деревянную, — и сам вложил её фигуре в правую руку. Пальцы из пакли сомкнулись на ней — неплотно, кикимора едва удержала.
— Иду, — сказал он ласково.
Кикимора замерла.
Он сел на лавку. Рядом, близко, так что колено его почти касалось Любавиной рубахи, набитой паклей. Посмотрел на голову — снизу вверх, внимательно. Так, как смотрел на Любаву, когда она говорила «можно я по-своему».
— Ждан, — повторил он задумчиво. Попробовал имя на языке. — Кто это — Ждан?
— Иди ешь, — сказала голова. — Пока горячее.
— Я иду. — Он не улыбнулся, но голос у него был тёплый, такой, каким кикимора никогда не слышала, чтобы он говорил с Любавой. — А ты? Ты-то сама чего хочешь?
Голова молчала. Кикимора чувствовала, как мара внутри ищет, — перебирает пальцами всё, что осталось от нити, — ищет ответ. Ответа не было. В Любавином сне никто не спрашивал её, чего она хочет. Там был котёл, ковш, крыльцо, сети, Ждан. Там было «иди ешь».
— Пока горячее, — сказала голова. — Я дважды греть не стану.
— Это ты ему. Это я понял. — Он чуть наклонился. — А мне? Останешься со мной?
— Ждан, — сказала голова. И потом, сбившись, начала сначала: — Ждан! Иди ешь!
Он долго смотрел на неё.
Потом взял у неё из пальцев миску — бережно, чтобы пакля не рассыпалась, — и поставил на лавку. Поднял руку и тронул голову. Не волосы — полотно, там, где у человека щека. Погладил большим пальцем, один раз.
— Хорошо сделано, — сказал он.
Кикимору прошило — от этого «хорошо». И сразу следом, хуже ожога:
— Но нет.
Он опустил руку.
* * *
Кикимора не поняла, почему нет.
Она подумала только: он недоволен работой. Левая не готова. Голос перебивается. Пакля сыплется. Он увидел, что криво, — он всегда видит, где криво. Если бы она успела левую руку, если бы мара не порвала нить, если бы камень…
Она подумала: в следующий раз.
Иней в ней согласился: в следующий раз. Лучше. Ровнее. Он скажет «да».
Он не смотрел больше на фигуру. Он смотрел на дверь.
Любава всё ещё стояла там. Держась за косяк. С мешком у пояса, с поджатым пальцем. Она не ушла. Лицо у неё было неподвижным, как у человека, которого ударили, а он ещё не почувствовал. Только глаза ходили — от фигуры к нему, от него к фигуре, от фигуры к перекошенной голове с её волосами. И снова — к правой руке из пакли, с прижатым пальцем.
Потом её глаза нашли кикимору.
Кикимора не пряталась. Не успела. Она торчала из ворота фигуры — головой, плечами, длинными пальцами, вцепившимися в Любавину старую рубаху изнутри. Маленькая, серая, вся в пакле.
Любава смотрела на неё.
Она ничего не сказала. Не нужно было. У неё шевельнулись губы. Одно слово. Без звука. Кикимора прочитала его по губам — она знала Любавины губы, как знала её руки.
«Ты».
— Заходи, — сказал хозяин. — Холодно. Дверь закрой.
Он сказал это Любаве обыкновенным голосом, будто не было ни фигуры, ни миски, ни полосы на камне. Будто Любава вернулась от воды.
Любава не двигалась.
— Вёдра у ограды стоят, — добавил он, не повышая голоса. — Занеси. Ульф скоро придёт — споткнётся.
Любава переступила порог. Не потому, что решила: её тело пошло на его голос, как шло на «встань», как шло на «дыши». Она переступила, сделала шаг внутрь, другой. Остановилась. Её лицо стало таким, каким было на шестой день у стана: сначала растерянным, потом красным. Потом — злым. На себя.
Она развернулась и вышла.
Кикимора подумала: всё. Ушла. К лодке.
Через мгновение Любава вернулась. С вёдрами. Пустыми. Поставила их у бочки, громко, с бряком. Сняла с пояса мешок. Положила на свой настил. Села рядом и сложила руки на коленях, и поджала обожжённый палец, и уставилась в огонь.
Она не плакала. Сидела прямо, неподвижно, будто держит на голове кувшин, полный до краёв.
Хозяин ничего больше ей не сказал. Взял свою миску с лавки, налил себе каши из котла — настоящей, остывшей, — и съел, стоя у огня. Потом пошёл к себе.
* * *
Ульф вернулся в сумерках и остановился на пороге.
Посреди дома, в двух шагах от очага, на земле лежала Любавина старая рубаха. Без головы — голову мара, уходя, опрокинула, и та откатилась к столбу. Из ворота, из рукавов, из распоротого подола торчала пакля. Его войлок, распущенный на клочья, валялся по всему полу. Корзина с шерстью у стана была разворошена, очёсы выдраны почти до дна.
Ульф посмотрел на Любаву. Любава сидела на своём настиле и смотрела в огонь. На Ульфа не посмотрела.
Тогда он посмотрел на хозяина.
Хозяин что-то ответил ему со своей постели. Коротко, сонно, по-своему. Кикимора разобрала одно слово, которое уже знала, — «женщина», — и ещё одно, которого не знала. Ульф помолчал. Потом покачал головой, нагнулся, поднял Любавину рубаху с земли, вытряхнул из неё паклю — прямо в очаг, — и повесил обратно на жердь. Пустую. Распоротую. С голым воротом.
Голову он, не разглядывая, швырнул в корзину с шерстью.
Кикимора к тому времени уже уползла из фигуры в корзину и лежала там, под остатками очёсов, рядом со своим чехлом. Голова упала на неё сверху — свёрнутое полотно, перехваченное у шеи, с Любавиными волосами. Мягко. Тяжело. Лицом вниз.
Кикимора не шевельнулась. Она лежала под этой головой до самой ночи.
А у очага, на тёплом камне, на южном его краю, лежала полоса полотна шириной в ладонь. Оборванный подол. Её же нитки торчали из него с одного края, порванные, мёртвые.
Никто его не снял. Ульф его не заметил. Любава не смотрела. Хозяин — кикимора была уверена — видел, но оставил.
Кикимора тоже не стала его снимать.
Ей не хотелось касаться того, что касалось этого.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!