Глава 8: Часть вторая. Тёплый камень | Глава 8. Вынутая вкладка
Часть вторая. Тёплый камень | Глава 8. Вынутая вкладка
4
0
Инга пришла за полотном на десятый день.
Пришла не одна — с мальчишкой лет двенадцати, белобрысым, с облупленным носом, который сразу удрал к хлеву смотреть на корову с обломанным рогом. Сама Инга вошла как в первый раз: напилась из ковша, повесила его на колышек и пошла к Любаве. Кикимора отметила про себя, что ковш висит теперь на её, кикиморином, месте: два дня назад она перевесила его на соседний колышек, потому что там он не стукался о бочку. Инга повесила на старый.
Любава уже ждала. Она закрепила вторую кромку ещё позавчера — той же косичкой, по три, туго, — и полотно лежало сложенным на краю настила. Инга развернула его, посмотрела обе кромки, пощупала. Сказала что-то длинное и довольное. Потом полезла в свою суму и достала свёрток.
Это была рубаха. Льняная, женская, не новая — по вороту застиранная до белизны, на локтях чинённая, — но целая и чистая. Инга развернула её, приложила к Любаве: должна быть впору. Потом показала на Любавину рубаху. Взялась за подол двумя пальцами, сморщила нос и изобразила, будто полощет в воде.
Любава покраснела. Женщина ни разу не снимала с себя одежду, в которой её увезли. Постирать её было нельзя — не во что переодеться. Она мылась по частям, в углу, отвернувшись к стене, и рубаху свою берегла, как берегут кожу.
Инга это поняла. Без слов, без перевода. Положила свою рубаху Любаве на колени и похлопала сверху ладонью: твоя.
— Не надо, — сказала Любава. Потом поправилась: покачала головой, показала на кромки, потом на рубаху и затрясла головой — за такую малость это много.
Инга засмеялась и покачала головой тоже. Показала на кромки, потом на рубаху, потом развела руками: одно за другое, честно.
Любава взяла рубаху.
Кикимора смотрела на эту рубаху с тем чувством, какое у неё всегда вызывала чужая ткань, входящая в дом: настороженно. Лён был не Любавин и не её. Пах чужим телом, чужим щёлоком, чужим двором. Ворот на рубахе был обшит тесьмой, у плеча тесьма отходила — нужно было прихватить.
* * *
Пока Любава примеряла рубаху за станом — Инга загородила её спиной, по-соседски, ни о чём не спрашивая, — во двор вышли Ульф и хозяин. Говорили о сене. Кикимора уже понимала это слово и ещё несколько: «два», «лодка», «завтра нет», «потом». Поездка была решена, но не назначена. Ждали погоды и людей.
Рубаха пришлась впору. Любава сняла её и снова надела свою — тесьму сначала прихватить. Потом Инга вывела Любаву к двери.
Дверь стояла распахнутой — день был сухой, редкий, ясный, — и из глубины дома, с настила, кикимора видела в проёме кусок двора, ограду и за ней, внизу, воду. Залив блестел. На том берегу, на юге, далеко, поднимался дым — тот самый, тонкий, который Любава разглядывала с лодки.
Инга показала на дым.
Потом на себя. Сложила два пальца рядом — вот так, бок о бок, — и снова показала на дым. Кикимора не поняла. Любава, видно, тоже. Инга подозвала Ульфа. Тот подошёл, вытирая руки о штаны, и Инга что-то спросила его, показывая на тот берег. Ульф кивнул и показал рукой — не на дым, а правее, на берег под ним. Там, у самой воды, белел большой камень. Его видно было даже отсюда: светлое пятно на тёмной полосе.
Ульф показал на камень, на лодку внизу, у заводи. Сделал руками: гребёт. Потом поднял ладонь и провёл по небу — немного. До полудня, и ещё останется.
Инга кивнула. Снова сложила два пальца бок о бок, показала на дым — и на этот раз сказала слово, одно, и повторила его несколько раз. Кикимора не знала этого слова. Но Любава, видно, поняла жест: брат. Или родня. Кто-то свой, там, у дыма.
Потом Инга сделала странное. Подняла руку к губам и пошевелила пальцами перед ртом — будто слова выходят. Показала на восток, далеко, туда, откуда их привезли. На Любаву. И снова на дым.
Любава долго смотрела на неё.
— Там говорят, — сказала она медленно. — По-нашему. Кто-то говорит по-нашему.
Инга не поняла слов. Но, видно, поняла лицо. Закивала.
Любава смотрела на тот берег. На белый камень у воды. Профиль её в проёме двери был освещён с одной стороны. Она смотрела так, как смотрят, когда запоминают дорогу.
Мальчишка выскочил из хлева, Инга окликнула его, подхватила полотно и ушла по северной тропе, тем же широким шагом. Хозяин проводил её до ограды. О чём они говорили у ограды, кикимора не слышала.
* * *
После полудня он дал Любаве нож.
Она сидела у очага и чинила Ингину рубаху — пришивала отошедшую тесьму у ворота. Своей ниткой шить не стала: у неё от мотка осталось меньше половины, и кикимора видела, как она, отмотав было, передумала и смотала обратно. Шила пенькой, расщепив её на тонкие волокна. Тесьму прихватила быстро, а дальше нужно было подрезать махры у старой починки на локте, и подрезать было нечем. Она оглядывалась.
Хозяин подошёл, присел на корточки у низкого рабочего места у восточного края очага — там, где резали рыбу и мясо, — и взял с доски нож. Небольшой, в ладонь длиной, с деревянной рукоятью, обмотанной кожаным шнуром. Рабочий. Им резали всё подряд: хлеб, верёвку, кожу. Кикимора видела этот нож каждый день и ни разу не думала о нём.
Он протянул его Любаве рукоятью вперёд.
— Подрежь, — сказал он. — Потом положи туда же.
Любава взяла.
Сначала она только коснулась рукояти, будто проверяла, тёплая ли. Потом взяла. Крепко, всей ладонью — так, как не берут нож, чтобы подрезать махры.
Потом перехватила иначе — двумя пальцами, по-рабочему. И стала подрезать.
Хозяин смотрел на неё. Недолго. Потом встал и ушёл к своему сундуку, к восточной стене, и копался там, спиной к ней.
Любава подрезала махры, подровняла край тесьмы. Не поднимая головы, срезала с подола своей старой рубахи, лежавшей рядом, отпоровшийся лоскут. Потом посидела с ножом в руке. Смотрела на нож. На лезвие. Оно было тёмное, с одного края светлое от точила. Она повернула его к огню, и светлый край блеснул.
Потом встала, отнесла нож к низкому рабочему месту и положила на доску. Туда же. Рукоятью к себе.
Кикимора запомнила, как именно она его положила. Рукоятью к себе — так кладут вещь, которую собираются ещё брать.
* * *
Вечером Любава собирала мешок.
Кикимора лежала в нём — в чехле, в своём утолщении, в самой своей середине, — и чувствовала, как в мешок одно за другим ложится чужое. Две рыбы, те, что с шестого дня. Ещё одна, третья. Три лепёшки, завёрнутые в тряпицу, — из тех, что Любава пекла на седьмой день; они зачерствели, стали твёрдыми, как дерево, но держали. Горсть сушёных ягод, неизвестно откуда. Моток нитки — свой, ополовиненный. Игла в тряпице с воском. Гребень.
Старая рубаха в мешок не легла. Любава постирала её днём у воды, отжала и повесила сушиться на жердь у очага. Рубаха висела там серым пустым телом, с раскинутыми рукавами, капая на землю, и от неё по всему дому пахло мокрым льном и Любавой. Сама Любава была уже в Ингиной.
Потом в мешок легла тёплая обмотка для ног. Потом — свёрнутый кусок войлока, чтобы подстелить.
Мешок тяжелел.
Кикимора лежала в нём и слушала, как он тяжелеет. Ей не нужно было знать, что Любава думает, — она знала, что значит, когда в мешок кладут рыбу, хлеб, обмотки для ног и войлок, чтобы подстелить. Это значит — далеко. Это значит — туда, к белому камню у воды, к дыму на том берегу, где кто-то говорит по-нашему.
Это значит: мешок уйдёт.
С ней внутри.
Кикимору обдало холодом — так узнают, что в избе пожар: не мыслью, а тем, что холодеет всё разом. Её унесут, как уже унесли один раз — из горящего дома, через море, в чужой порог. Только теперь — отсюда. От него.
От «хозяйки». От «теперь не трёт». От его пальца на её стежках. От ковша, который висит на её месте. От недоуздка с заплетённым концом. От всего, что она за десять дней здесь сделала и что никто, кроме него, не заметил.
И от той, у стены. Которая останется. Которая будет класть на него ладонь каждую ночь, а днём ей никто не помешает тоже — потому что днём его вещи некому будет чинить.
Иней в ней шевельнулся. Холодный, колкий, тот самый — с девятого дня. Он шевельнулся и сказал: не уходи. Он без тебя не сможет. Кто ему поправит? Кто заплетёт? Кто?
Кикимора не стала его слушать. Она знала теперь, какой он, этот иней, — чужой, не свой. И всё равно знала, что он прав.
Нет. Не он прав. Она сама так хочет.
Вот это и было главное: она так хотела сама. Иней только подтолкнул.
* * *
Любава ушла с Ульфом в хлев — помочь с овцами: одна заболела, кашляла, её надо было поить из рожка, а пальцы Ульфа не держали рожок. Мешок она оставила на настиле. Приготовленный. Затянутый.
Кикимора ждала, пока затихнут её шаги во дворе.
Потом начала распускать.
Чехол был пришит к мешку изнутри, по дну и по двум бокам, Любавиной ниткой — давней, пятилетней, уже потемневшей от времени и пота. Стежок был хороший, частый, крепкий. Любава шила его, чтобы держал. Он и держал. Пять лет. Через пожар, через море, через чужой порог.
Кикимора распускала его по одному стежку.
Она умела это делать так, чтобы не порвать ни нитки, — вытаскивала каждый стежок целиком, бережно, как вынимают из шерсти репей. Это было медленно. Нитка выходила из мешка с сухим тихим шорохом, и кикимора слышала в этом шорохе всё, что было: как Любава сидела над этим мешком пять лет назад, у окна, при лучине, после долгого дня, и пришивала материнский чехол к новому мешку, потому что старый протёрся, а выбросить материнское было жалко. Как ругалась, уколов палец. Как сказала вслух, в пустую избу: «Вот. Теперь не потеряется».
Теперь не потеряется.
Кикимора вытащила последний стежок с правого бока. Потом взялась за дно.
Себя она не трогала. Утолщение в чехле — плотный свёрток, туго обмотанный старой тканью, с короткой щепкой внутри, её сердцевина — оставалось как было: не развёрнутое, не вскрытое. Она вынимала только одно из другого: чехол из мешка. Себя из Любавы.
Дно поддалось последним.
Кикимора выползла из мешка вместе с чехлом. Мешок за ней опал — стал тоньше, мягче, без плотной вкладки, — и внутри, по дну и бокам, остались дырочки от стежков. Ровные, частые. Как следы от зубов.
Она потащила чехол по настилу. Это было тяжело: чехол был плотный, а она — маленькая. Через край настила, вниз, по земле, вдоль стены — к ткацкому стану в западном углу. Там, у стана, стояла корзина с шерстью — с очёсами, с остатками, со всем, что было не жалко. Кикимора залезла в корзину и закопала чехол на самое дно. Под очёсы. Под старую кудель. Так, что если бы кто-нибудь сунул руку в корзину, нащупал бы только шерсть.
Потом легла рядом. Внутрь. В себя.
Отсюда было слышно стан — как поскрипывает основа на сквозняке. Отсюда было видно очаг, отсветы на столбах, жердь, на которой висела, капая, Любавина старая рубаха. Отсюда было не видно ни мешка, ни настила, ни Любавы.
Так близко к нему — до восточной стены — отсюда было не дальше, чем оттуда. Но отсюда никто её не унесёт.
* * *
Любава вернулась за полночь. Кикимора слышала, как она входит — тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить, — как идёт к своему настилу, как ложится. Как протягивает руку к мешку — по привычке, проверить, на месте ли, — и кладёт ладонь сверху.
Мешок на месте.
Любава не открыла его. Не пересчитала. Она ощупала его сверху, через ткань, сонными пальцами — рыба, лепёшки, войлок, — и убрала руку. Мешок был тяжёлый от припасов. Он был тяжелее, чем вчера. Одной вкладкой легче — но тяжелее.
Она не заметила.
Кикимора лежала в корзине с очёсами и слушала, как женщина засыпает. Это было странно — слушать её отсюда. Как слушать свой дом, стоя на чужом дворе. Дыхание было еле слышно. Ни тепла её не чувствовалось, ни веса. Будто Любава уже уехала.
Иней в кикиморе стоял тихо. Был доволен.
А на жерди у очага висела старая Любавина рубаха. Серая, мокрая, с раскинутыми рукавами, с пустым воротом. Она висела там, как висит человек, у которого нет тела. Кикимора смотрела на неё из корзины и думала — не хотела думать, а думала, — что рубаха эта помнит Любаву лучше, чем кто-нибудь здесь. Каждый её изгиб. Каждое движение. Как она наклоняется к котлу, как поворачивается к двери, как вытирает руки.
Если бы Любавы не было, думала кикимора, — тут не понадобилось бы никого ждать. Всё, что Любава делает в этом доме, можно было бы делать без неё.
Она отогнала эту мысль. Мысль не ушла. Повисла рядом, как рубаха на жерди.
А в дальнем конце дома, у восточной стены, кто-то — кикимора почувствовала это кончиком новой нитки, которую протянула из корзины под настил, — повернулся. Не к нему. От него. К ней. К западному углу, к корзине, к жерди у очага.
Будто тоже смотрел на рубаху.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!