Глава 6: Глава 6. Чужая работа
Глава 6. Чужая работа
4
0
Рубаху он принёс сам.
Это было на восьмой день, утром, когда Любава стояла у стана и ткала, а за дверью шёл мелкий холодный дождь. Хозяин подошёл, держа рубаху в руках, — ту самую, с грубой починкой под левой ключицей, — и протянул ей.
— Разошлось, — сказал он. — Починишь?
Любава посмотрела на рубаху. Потом на него. Кикимора из овчины на настиле видела, как женщина медлит, — не от нежелания: так медлят, когда знают, что сделанное потом не возьмёшь назад.
Она отошла от стана, села на край настила и развернула рубаху. Изнанкой к себе.
Старая починка разошлась совсем. Кто-то когда-то стянул здесь дыру крупными стежками, толстой шерстяной ниткой, наспех, по-мужски, — и стежки прорезали полотно, как бечёвка режет мягкий воск. Края дыры размахрились. Ткань вокруг истончилась, стала прозрачной, как старая береста. Под этим местом, кикимора знала, у него была рана. Та, узкая, которая не заживает.
Любава провела пальцем по краю дыры. Осторожно, не касаясь, обошла самую середину — будто знала, что там болит.
— Чем чинили?
— Не помню, — сказал он. — Тем, что было.
— Шерстью. Толстой. Она трёт. — Любава подняла на него глаза. — Тебе тут больно от неё?
Он помолчал. Кикимора ждала, что он скажет «нет», — мужчины всегда говорят «нет».
— Трёт, — сказал он.
Любава кивнула. Положила рубаху на колени. Хозяин достал из-за пояса моток — такую же шерсть, толстую, серую, — и протянул ей.
— Вот.
Она не взяла.
— Этим нельзя. Опять прорежет.
— Другого нет.
Любава посидела, глядя на моток в его руке. Потом нагнулась, развязала мешок, сунула туда руку — кикимора почувствовала, как пальцы прошли мимо лоскута, мимо иглы в тряпице, — и вынула свою нитку.
Моток льна с кулак величиной. Тот, что она ссучила дома сама, из своего льна, — тонкий, крепкий, ровный, чуть желтоватый. Кикимора помнила, как Любава сучила его прошлой зимой — вечерами, у лучины, вместо того чтобы спать. Помнила, как она пересчитывала мотки весной, укладывая их в короб, — те, что на обмен, и те, что для себя. Этот был для себя. Его она в тот день и схватила, когда горел двор: не обменный, а свой.
На дороге она пересчитывала его каждую ночь. В этом доме — каждое утро. Кикимора догадывалась зачем: если идти, нужна нитка. Чинить в пути, зашить порванное, обменять на хлеб, в конце концов. Свой лён. Последнее своё.
Любава отмотала от него длинную нить. Откусила. Вдела в иглу — в свою рабочую, костяную.
Хозяин смотрел.
— Это твоё, — сказал он.
— Моё.
— Береги.
— Тебе тут трёт, — повторила Любава, не глядя на него. — Этим не будет.
Он постоял ещё. Потом сказал:
— Спасибо.
И ушёл к двери, к дождю.
Кикимора смотрела, как Любава шьёт. Как сначала выпарывает иглой старые стежки — бережно, по одному, чтобы не порвать то, что осталось. Как подкладывает с изнанки заплату из своего лоскута, материнского, — того, что берегла на заплаты, — и примётывает её мелко-мелко. Как кладёт сверху, по краю дыры, свой шов — частый, плоский, мягкий, чтобы не тёр. Правый указательный палец у неё ещё был замотан тряпицей, и она держала иглу иначе, чем привыкла: между большим и средним. Стежки от этого выходили чуть крупнее, чем у неё бывает. Но шли.
Это была хорошая работа. Кикимора знала толк в работе. Так шьют тому, кому не хотят боли.
К полудню половина шва была готова.
Тут со двора позвал Ульф.
* * *
Серая корова опять застряла — забилась в угол хлева, прижала Ульфа к перегородке, не давала доить. Ульф кричал что-то сердитое, звал. Хозяина не было: он ушёл по берегу к верше. Звать больше было некого.
Любава вздохнула. Воткнула иглу в полотно рядом с последним стежком. Оставила нитку висеть — длинный хвост, в локоть, тянущийся от шва. Свернула рубаху так, чтобы хвост не спутался. Положила на настил рядом с мешком.
Потом наклонилась к мешку и сказала — тихо, но так, чтобы было слышно:
— Не трогай. Слышишь? Это моё. Я сама доделаю.
Кикимора не ответила.
— Слышишь? — повторила Любава.
— Слышу, — сказала кикимора из овчины.
Любава постояла ещё мгновение, будто хотела сказать что-то ещё. Не сказала. Ушла.
* * *
Сначала кикимора просто смотрела.
Рубаха лежала рядом, на расстоянии нитки. Свёрнутая, с хвостом, с иглой. Шов был наполовину сделан — частый, ровный, хороший. Почти хороший. В одном месте, недалеко от начала, — там, где Любава только приноровилась к обожжённому пальцу, — три стежка легли неровно. Один вылез чуть выше других. Второй был туже. Третий — с узелком, где нить перекрутилась.
Кикимора видела эти три стежка так, как человек видит соринку в глазу у другого: сразу, неотвязно, с зудом в пальцах.
Она могла их не трогать. Никто бы не заметил. Любава бы заметила — Любава всегда всё замечала, — но потом. И сама бы поправила.
Он бы заметил.
Эта мысль пришла сама. Кикимора её не звала. Он наденет рубаху. Он проведёт пальцем по шву, как провёл тогда по недоуздку, — он всё ощупывает пальцами, — и палец споткнётся на этих трёх стежках. И он подумает: криво. И не подумает: хорошо сделано. И не скажет. Ничего не скажет.
Только три стежка, решила кикимора. Только поправить. Это не работа, это — так. Это даже не трогать.
Она вылезла.
Подтянула рубаху к себе, развернула. Нашла три стежка. Распустила их — тонко, кончиками пальцев, как никакая человеческая рука не распустит, не повредив соседних, — и положила заново. Ровно. В линию. Так, что их нельзя было отличить от тех, что Любава положила раньше и лучше.
Потом посмотрела на остальной шов.
Половина оставалась несделанной. Края дыры ещё висели, заплата была приметана только по одной стороне. Любава вернётся неизвестно когда — с коровой это бывало надолго. Хозяин вернётся раньше. Он увидит рубаху — недошитую, с иглой, с хвостом. Увидит половину работы.
А если вторая половина будет готова?
Кикимора взялась за нить.
Игла была ей не нужна: она провела нить через полотно сама, собой, протолкнула туда и обратно, туда и обратно. Она шила так, как шила всю свою жизнь, — по ночам, в чужих избах, пока хозяйки спали, — только раньше она путала, а теперь сшивала. Стежок, стежок, стежок. Мельче, чем Любава. Ровнее, чем Любава. Так ровно, как не шьёт человеческая рука, потому что человеческая рука устаёт и дрожит, а кикимора не устаёт и не дрожит никогда.
И в каждый стежок она вплетала немного себя.
Одно волоконце. Серое, тонкое, своё. Скрутив с Любавиной ниткой, чтобы шло вместе, как одна. Так она осваивала вещь — так она входила в неё, чтобы потом чувствовать её изнутри: кто надел, как сидит, где трёт. Она делала это во всех домах, где жила, со всем, что ей нравилось. Только раньше это были веретёна, кудель, полотенца. Никогда — мужская рубаха.
Она прошила почти до конца. Оставила самую малость — край в два пальца — и хвост. Остановилась, потому что поняла: если дошить всё, Любава скажет, что её работу украли. А если оставить край — можно будет сказать, что только помогала.
Она легла обратно в овчину и стала ждать.
Шов лежал на настиле, наполовину Любавин, наполовину её. Кикимора чувствовала его весь, от первого стежка до последнего: Любавину нить, тугую, льняную, тёплую от рук, — и свою, серую, вплетённую в неё. Две нитки в одной. Она лежала и думала, что это хорошо. Что так даже лучше. Что Любава поймёт.
* * *
Любава не поняла.
Она вернулась, когда уже темнело, с ободранной рукой — корова всё-таки задела её рогом — и сразу подошла к рубахе. Развернула. Посмотрела на шов. Взгляд её дошёл до середины и остановился.
Она смотрела долго. Потом провела пальцем — левым, не обожжённым — по новым стежкам. От середины к концу. Палец не споткнулся ни разу.
— Вылезай, — сказала Любава.
Кикимора не вылезла.
— Вылезай. Я знаю, что ты слышишь.
Кикимора вылезла. Села на край овчины, маленькая, серая, и сложила длинные пальцы.
Любава держала рубаху на коленях.
— Я сказала — не трогай.
— Криво было, — сказала кикимора.
— Где?
— Вот. — Кикимора показала. — Три стежка. Ты пальцем не так держала.
Любава посмотрела на место, куда показывали. Стежки там лежали ровно. Она не могла видеть, какими они были. Но знала, какими они были, — кикимора поняла это по её лицу.
— Криво было — моё, — сказала Любава. — Моя работа. Криво — значит, я криво сделала. Я бы поправила.
— Он бы заметил.
Любава замолчала. Кикимора сказала это и тут же пожалела: слишком быстро сказала, слишком громко. Не так надо было.
— Кто бы заметил? — спросила Любава.
Кикимора не ответила.
— Он? — Любава смотрела на неё внимательно, как смотрела на изнанку чужой ткани, прежде чем шить. — Тебе какое дело, что он заметит?
— Дом его. Вещь его. Всё должно быть как надо.
— Ты в его доме неделю живёшь.
— Восемь дней.
Любава посмотрела на неё ещё. Кикимора терпела этот взгляд и чувствовала себя так, как чувствует себя нитка, которую рассматривают на свет: насквозь.
— А дальше? — спросила Любава. — Ты дальше бы дошила. Почему не дошила?
— Тебе оставила.
— Мне оставила. — Любава засмеялась, коротко и нехорошо. — Мне. С моей ниткой. В моей работе. Мне оставила.
Она подняла рубаху ближе к свету. Посмотрела на шов, на новые стежки.
— Ровно, — сказала она. — Лучше меня. Я так не умею. Спасибо.
Кикимора ждала, что сейчас будет «но». «Но» не было. Любава просто сложила рубаху, взяла иглу, вынула её из полотна — и не стала шить дальше. Хвост нитки оставила висеть, как висел. Не обрезала, не завязала узлом. Положила рубаху поверх мешка.
— Завтра доделаю, — сказала она. — Сама.
И легла на свой настил спиной к кикиморе.
Кикимора просидела так долго. Ей сказали «спасибо» — третий раз в жизни, и второй раз от этой женщины. Тёплым из трёх было одно — его. А это было таким, каким бывает лёд на ведре по утрам: гладким и ничего не пропускающим.
Она понимала, что сделала. Она нарушила просьбу. Просьбы людей она нарушала всю жизнь — это было её дело, её природа. Но раньше люди её не просили. Раньше они её гнали, задабривали, ругали, — а эта попросила. Прямо, как просят соседку: «не трогай, это моё». И она не послушалась.
И ради чего?
Кикимора знала ради чего — знала, ещё когда клала первый стежок. Ради того, чтобы он провёл по шву пальцем.
* * *
Он провёл.
Вечером, после еды, он подошёл к Любавиному настилу и спросил, готова ли рубаха. Любава сказала: «Завтра. Край остался». Он сказал, что другая его рубаха мокрая с берега и пахнет хлевом, а в этой — дыры больше нет, края держатся, — можно до утра в ней, а утром она доделает. Любава подумала и отдала. Сама развернула, сама показала, где хвост нитки, — смотри, мол, не оборви, не зацепи.
— Длинный, — сказал он.
— Мне его надо. Им доделаю.
— Не обрежу.
Он надел рубаху тут же, у огня. Рукава, ворот. Повёл плечом, проверяя. Потом поднял руку и провёл пальцами по шву под левой ключицей.
От начала. Медленно. Через Любавины стежки, частые, мягкие, чуть крупные. Через середину. Через её, кикиморины, — мелкие, ровные, нечеловеческие.
Палец задержался там. На её стежках. Кикимора почувствовала это так, как чувствуют прикосновение к собственной коже, потому что это и была теперь её кожа: волоконце в каждом стежке. Его палец лежал на ней. Тёплый. Тяжёлый. Неподвижный.
— Не трёт, — сказал он.
Он сказал это Любаве. Любава кивнула, не глядя.
Он ушёл к себе. А кикимора лежала в овчине и чувствовала, как он уносит её в шве на своей рубахе — через весь дом, на восток, к широкой постели. Стежки уходили всё дальше и звучали в ней всё глуше, как голос, который уносят в лес. Она знала, что будет дальше: без нитки до мешка они остынут, и к утру станут просто нитками, чужими, ничьими. Она этого не могла позволить.
Когда он лёг, она пустила по своей старой дорожке под настилом — до самого восточного конца — новую нить, живую, тонкую, и нашла в темноте хвост, свисавший с его ворота на покрывало. Тот самый, Любавин. И связала с ним свою.
Шов снова стал её. Весь, от первого стежка до последнего.
Она понимала, что это опасно. До его постели она дотягивалась и раньше — ненадолго, тонко, послушать. А теперь оставляла себя на всю ночь в рубахе на чужом теле, которое могло унести её куда захочет.
И ей было хорошо.
* * *
Ночью пришла та.
Кикимора почувствовала её не через постель, не через нитку под настилом, — через шов. Через свои волоконца в рубахе на его груди.
Сначала было тепло — его, человеческое, от тела, от дыхания. Потом холод.
Холод лёг сверху. На грудь. На то место, где шов. Плоско, всей ладонью, — кикимора узнала эту ладонь, она уже касалась её однажды, когда та тянула из спящей Любавы сон. Длинная. Узкая. С лишним суставом. Только теперь она не тянула. Она лежала. Просто лежала у него на груди, поверх рубахи, поверх шва, — так кладут руку на грудь тому, кто спит рядом, чтобы слышать, как он дышит.
Кикимора не могла её отогнать. Ей нечем было: шов был маленький, волоконца в нём тонкие. Она могла только чувствовать.
И она чувствовала. Сквозь полотно, сквозь собственные нитки — ту самую границу, плотную, холодную, как вода в кадке. И за ней — ту. Не мысли, не слова. То же, что в прошлый раз: намерение, ясное и тяжёлое, как камень, положенный на грудь.
Мой.
Не «моя» — «мой». Про него. Ладонь лежала на нём так, будто лежала тут всегда. Будто это было её место, и всегда будет, и никакая рубаха, никакая новая нитка в шве этого не изменит.
А под ладонью был шов. Её шов. Наполовину её.
Кикимора не знала, чувствует ли та её. Может быть, чувствовала. Ладонь на мгновение прижалась сильнее — как прижимают руку, нащупав под тканью что-то лишнее, бугорок, нитку. Потом отпустила. Потом снова легла плоско.
Он спал. Не шевелился. Дышал ровно, глубоко. Ладонь поднималась и опускалась вместе с его грудью.
Кикимора лежала в мешке, на другом конце дома, и чувствовала эту чужую ладонь на своих стежках всю ночь. До самого рассвета. Она не спала — она никогда не спала по-человечески, — но в ту ночь ей впервые захотелось уснуть. Чтобы не чувствовать. Чтобы не знать, что кто-то касается его там, где она его зашила.
А Любава над ней спала крепко. Не ворочалась, не стонала, не свистела горлом. Та, у стены, в ту ночь ею не занималась. Ей было не до неё.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!