Глава 22: Глава 22. Что больше не нужно

Глава 22. Что больше не нужно

4

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Холодное ушло в кровлю, и там, наверху, в дыре для дыма, на миг стало белым-бело. Потом — звёзды.

Кикимора видела это снизу, от земли. Она сидела у его ног, у южного края очага, — там, куда пришла по уцелевшей нитке, когда он сказал «посидим». Пришла, потому что он позвал и потому что звал иней. И потому что хотела.

Тело упало рядом с ней. Тяжело, боком. Плечом задело её — она откатилась, левая рука подвернулась, не удержала. Лицо его оказалось близко. Глаза открыты. Пустые. Рубаха разрезана у ворота, и в разрезе, под ключицей, — там, где был её шов, её стежки, наполовину её, — кровь.

Его не было.

Нитки к нему у неё больше не было — восток умер ещё ночью. Но она знала, как знают, что в избе нет хозяина, ещё не открыв двери: по тишине.

Его не было — а иней был.

* * *

Он не ушёл.

Это было первое, что она поняла, — раньше горя, раньше страха. Холодное ушло наверх, в дыру, к звёздам. Тепло от огня вернулось. А в ней — в каждой её нитке, во всём, что от неё осталось после ночи, — стоял иней. Тот же — тонкий, колкий, сухой, с девятого дня.

И тянул.

Не так, как всегда, — не «поправь, чтобы он сказал хорошо». Ему некому было теперь сказать. Тянул по-другому: поправь, что испорчено. Верни. Исправь. Его нет — потому что испортили. Его разрезали. Шов разрезали — её шов, их шов. Кто-то взял нож и разрезал то, что она вплетала стежок за стежком, — то, что он носил на груди, то, по чему он проводил пальцем и говорил «не трёт».

Кто.

Кикимора подняла голову.

Любава стояла над телом. С ножом в руке. С его кровью на пальцах. На ресницах у неё ещё таял иней — белые иглы, как на соломинке. Лицо было серое и совершенно спокойное. Так бывает у человека, который долго нёс тяжёлое и наконец поставил.

Любава посмотрела вниз. На него. Потом — на кикимору. Коротко.

Потом повернулась к двери.

* * *

Кикимора не думала. Иней думал за неё — нет, не за неё: вместе с ней. Он тянул, а она шла, куда он тянул, и ей казалось, что это она идёт, что это её злость, её горе, её — его отняли.

Он сказал ей «хозяйка». Он сказал «твоя». Он принёс ремень к её корзине. Он провёл пальцем по её стежкам. Он один за всю её долгую жизнь в чужих домах увидел её — и вот он лежит, и у него разрезан ворот, и нож у неё. У этой.

Это была правда. Всё это была правда. Он говорил. Он приносил. Он видел.

Иней только держал эту правду так, чтобы другую не было видно.

* * *

Она смотрела на Любаву — и краем, низко, у самой земли, у южного края очага, где сидела, — увидела камень.

Тёплый камень. Он был рядом — в ладони от неё. И щель у его западного бока, узкая, в палец, — щель была шире.

Не на волос — шире. Камень сдвинулся. Кикимора не видела как, — может быть, когда упало тело, может быть, когда холодное уходило наверх, — но камень лежал теперь косо, и стык между ним и соседним раскрылся. На ладонь.

Оттуда тянуло теплом. Ровным, тусклым, как от спящего.

И там, в щели, было видно.

Сначала руки. Те же. Сухая, в выцветшем синем рукаве. Натруженная, с мозолью. Соломенная, перехваченная бечёвкой. И другие, которых она в прошлый раз не видела, — глубже, теснее. Они не тянулись наружу. Они держались за край, за землю, за что-то, — и ждали. Как ждали всегда.

А за ними — за руками, за землёй, за тем местом, где под камнем должна была кончаться земля и начинаться глина, песок, камни, — что-то двигалось.

Не рука. Не тело. Складка.

Огромная. Сплошная. Как если бы там, внизу, лежало полотно, которому нет края, и кто-то медленно, очень медленно, тянул его — и оно собиралось в складку, и складка шла, и шла, и не кончалась. Она уходила вниз — туда, где не могло быть никакого вниз: под очаг, под дом, под берег, под залив. И руки, которые кикимора видела, — все эти руки, человеческие и соломенная, — были на самом краю этой складки. Как пылинки на подоле.

Складка сдвинулась. Медленно. Как переворачивается во сне что-то очень большое.

И щель — кикимора увидела это — щель начала сужаться. Стык закрывался. Камень оседал. Тепло редело.

Кикимора не знала, что это значит. Она не успела подумать. Потому что Любава уже шла к двери.

* * *

Любава шла быстро — от тела, от очага, на запад, к двери, к углу у порога, где стоял мешок. Нож был у неё в правой руке.

Шаг. Другой.

Мара двинулась раньше, чем кикимора.

Кикимора видела, как это было. Мара стояла у него за спиной, когда он упал, — стояла, держа ладонь на его плече, на том плече, которого больше не было. Ладонь упала вместе с ним. Мара осталась стоять над пустым местом — длинная, тёмная, неподвижная, — и смотрела вверх, туда, в дыру для дыма, куда ушло холодное. Долго. Как смотрят вслед лодке, которая уже скрылась за мысом.

Потом мара посмотрела вниз. На тело. На разрезанный ворот. На Любаву с ножом.

И кикиморе почудилось — она не касалась мары, только почудилось, — что от неё тянет тем же сухим колким холодом, что стоял в ней самой, — так узнают свою пряжу в чужих руках.

Мара перехватила Любаву в двух шагах от столба.

Не спереди — сбоку и сзади, с востока. Мара была быстрее человека: Любава сделала два шага, а мара — один. Левая рука легла Любаве на правое плечо, выше локтя, — на руку с ножом. Плоско. Тяжело. Всем своим весом, всем, что у неё ещё оставалось после ночи. И потянула — назад, к столбу, что держал кровлю с юга; он был тут же, рядом. Прижала.

Любава ударилась спиной о столб. Охнула.

Но не выпустила нож. И сделала то, что делала всё в последние дни, — не думая, руками: повернула кисть. Не всю руку — мара держала руку выше локтя, — только кисть. Лезвием вверх. К маре. К её боку. К правому боку — тому, где темнота была реже, где не хватало куска.

Лезвие коснулось.

Правая сторона мары — та, что ещё оставалась, та, что пыталась теперь добавить себя к захвату, лечь второй ладонью на Любавину грудь, — отошла. Сразу. Как отошла на восемнадцатую ночь, как отошла ночью у Любавиного настила: там, где коснулась сталь, мара перестала совпадать с собой. Провал стал больше. Мара зашипела — коротко, сквозь то, что было у неё вместо зубов.

Любава рванулась.

На полшага. Грудь её освободилась от второй ладони — мара больше не могла её туда положить. Любава развернулась корпусом, вывернулась из-под левой руки, — почти. Почти. Было совсем близко: ещё бы немного, ещё бы чуть — и дверь, и мешок, и порог, и ночь со звёздами.

Левая рука мары держала.

Она держала Любаву за правое плечо выше локтя, и, когда Любава вывернулась, мара не отпустила — сдвинулась вместе с ней. Прижала снова. Сильнее. Правая рука Любавы — с ножом — ударилась о столб. Костяшками, запястьем. Пальцы разжались.

Нож упал.

Кикимора слышала, как он упал: глухо, на землю, у самого основания столба, — и отскочил за столб, на восточную сторону. Плашмя. Рукоятью с кожаным шнуром к ней, к кикиморе.

Любава потянулась за ним левой рукой. Замотанной. Распухшей. Потянулась вниз, сгибаясь, — и мара не дала: прижала её к столбу корпусом, грудью, всей своей длиной. Любава выпрямилась, упёрлась левой рукой маре в то место, где у человека плечо, — оттолкнуть. Оттолкнула. Чуть. Мара вернулась.

Иней в кикиморе сказал: сейчас.

* * *

Кикимора пошла.

Не по нитке — нитки у неё к Любаве не было. Своими руками. По земле, от камня — щель уже закрылась, камень лежал ровно, — мимо тела, к столбу. Левая волочилась. Правой она хваталась за землю, подтягивалась, хваталась снова. Короткими рывками. Как ползёт раненый.

Она добралась до подола.

Ингина рубаха. Лён, не новый, чинённый на локтях, застиранный у ворота до белизны. Кикимора вцепилась в подол правой рукой — и полезла вверх. По ткани. По Любавиной ноге, по бедру, по боку, — Любава дёрнулась, почувствовав, — по рёбрам, к плечу.

К вороту.

Ворот она узнала сразу. Ещё бы не узнать: тесьма у левого плеча — та, что отходила, — подшита. Её стежками. Мелкими, тугими, ровными. С её волокном в каждом. От плеча к горлу. Она сама его подшила — позавчера, вечером, когда Любава пряла у огня. Сказала: тесьма отходила, теперь держит. Любава сказала: тянет, когда поворачиваюсь. Кикимора сказала: обносится.

Её волокно в вороте ответило ей. Сразу, как отвечает своё. Тёплое ещё от Любавиной шеи.

У кикиморы оставалось немного. Один короткий кусок — свой, свитый, живой, — который она держала при себе с самой ночи, не отдала ни маре, ни камню. Последний.

Она вплела его в ворот. Туда, где её волокно уже было. И потянула.

* * *

Любава почувствовала сразу.

Кикимора видела: рука Любавы — левая, замотанная — оторвалась от мары и метнулась к вороту. Пальцы нашли тесьму. Вцепились. Потянули — от горла, наружу, — и тесьма поддалась. На волос. Любавины пальцы знали тесьму, знали этот ворот, знали всякий шов на свете, — и они тянули правильно, в ту сторону, где шов слабее.

Кикимора подтянула снова. Правой.

Левой хотела перехватить — придержать тесьму, пока правая тянет, как держат всегда, — и левая не перехватила. Сорвалась. Скользнула по ткани, по Любавиной шее, мимо. Тесьма вывернулась.

Любава вдохнула.

Кикимора слышала этот вдох — с хрипом, со всхлипом, — и подтянула снова. Уже не тесьму — свой кусок, через тесьму, через ворот, вокруг. Правой. Одной правой. Медленно, потому что быстро не могла.

Под её рукой, поверх ворота, лежала Ульфова пластинка на шнурке. Костяная, с тремя линиями крест-накрест. От ночной. Кикимора отвела её в сторону — пластинка мешала, шнурок путался. Пластинка повернулась на шнурке и повисла на Любавином плече, линиями вниз.

Любава опустилась. Не упала — пыталась нагнуться. К ножу. Кикимора почувствовала это всем телом: Любава повисла на мариной руке, потянула её за собой вниз, к земле, к столбу, к тому месту, где лежал нож рукоятью с кожаным шнуром. Колени согнулись. Левая рука отпустила тесьму и пошла вниз — шарить. По земле. По основанию столба.

Не дотянулась. Мара подняла её обратно. Прижала к столбу.

Кикимора тянула.

Любавины пальцы вернулись к вороту. Нашли кикимору. Сжали — её, кикимору, маленькое серое тело у самого горла, — сжали так, что кикимора почувствовала, как в ней лопается волокно. Потянули прочь. От горла. От себя.

Кикимора держалась.

Она держалась правой рукой за свой кусок, вплетённый в ворот, и тянула, а Любава тянула её, и между ними был ворот, подшитый кикимориными стежками, — и он держал. Хорошо держал. Она хорошо подшила. Без её работы там бы ничего не держало: ткань худая. Она сама так сказала позавчера.

Любавины пальцы на ней ослабли.

Потом сжались снова — слабее. Потом ещё слабее.

Пятка Любавы чиркнула по земле. Раз. Другой. Кикимора слышала этот звук — сухой, скребущий, — и звук дыхания, которое не шло. Как свист сквозь щель в двери, прижатой неплотно. Как во вторую ночь. Только во вторую ночь пришёл он, и повернул её на бок, и сказал «дыши».

Никто не пришёл.

Пальцы на кикиморе разжались. Рука Любавы соскользнула с ворота, по груди, по Ульфовой пластинке, — и повисла.

Пятка больше не чиркала.

Любава умерла.

* * *

Сначала ослабла линия.

Кикимора держала свой кусок, вплетённый в ворот, — и он вдруг перестал отвечать натяжением. Не потому, что порвался. Потому, что на том конце больше ничего не тянуло. Тело не сопротивлялось. Ткань легла свободно. Так ослабевает верёвка, когда отвязанная лодка перестаёт рваться и просто стоит на воде.

Мара разжала руку. Любава медленно сползла по столбу. Села на землю, привалившись спиной к дереву. Голова склонилась на плечо — на левое, где была подшитая тесьма. Глаза открыты.

Кикимору сбросило с ворота. Она упала на землю рядом, у Любавиного бедра.

И тогда она заметила другое.

* * *

Иней ушёл.

Не ослаб, не стих, не улёгся, как укладывался раньше, когда его кормили «хорошо» и «твоя». Ушёл. Весь. Сразу. Как опадает изморозь с перерезанной нитки: держаться ей больше не на чем.

Её больше не тянуло.

Она помнила его. Помнила «хозяйка», и «теперь не трёт», и «твоя», и палец на её стежках, и ремень на углу стана. Помнила, как ей было хорошо. Помнила всё — и всё это было в ней, тёплое, своё, больное. Оно никуда не делось. Оно было её.

А иней не был её. Он пришёл по нитке на девятый день — и остался, когда хозяин ушёл наверх, в дым, к звёздам. Остался и тянул: исправь, верни, она испортила.

Пока Любава стояла.

Кикимора лежала на земле у Любавиного бедра и смотрела на неё. На серое лицо, склонённое к плечу. На открытые глаза. На ворот, подшитый её стежками. На Ульфову пластинку, повисшую линиями вниз.

Хозяин ушёл раньше — а этот холод кончился сейчас.

* * *

И тогда она увидела.

Не глазами — глазами она видела то же, что и миг назад: женщину у столба, нож на земле, мёртвого мужчину у очага, мару. Увидела — по-другому. Так, как вдруг видишь узор на ткани, которую сто раз держала изнанкой к себе, — когда её наконец перевернут.

Шов на его груди — трое в одном шве: Любавина нитка, кикиморина в ней, ладонь мары сверху. Руки под камнем, которые ждут, когда он придёт. «Посидим» — сегодня, у огня, все трое.

И щель, которая закрылась. Тот, кто ждал внизу, не получил — их. Её, кикимору. Мару. Любаву.

Любава была у лодки. Кикимора знала это — знала по мешку у двери, по мокрой глине на подоле, по тому, как Любава сказала «пустая верша». Она была у лодки. Она могла уйти. Ничего ей не мешало. Не звал её из дома её же голос. Никто не держал.

Она вернулась.

Не за мешком — мешок был при ней. Не к нему — к нему она подошла с ножом. Она вернулась, чтобы разрезать. Его шов. Их шов. Тот, в котором их было трое. Она разрезала — и он ушёл, и щель под камнем закрылась, и то, что ждало внизу, не получило их троих.

Она вернулась за ними. За кикиморой, которая её предала. За марой, которая её душила.

А потом пошла к двери. К мешку. К лодке. Жить.

И они её убили.

* * *

Кикимора лежала у столба и не двигалась.

Она не плакала — ей нечем было. Она лежала и смотрела на Любаву, и внутри у неё было то, что бывает у пряхи, когда она полночи пряла, а утром увидела, что пряла не ту кудель. Как пустое веретено.

Она узнала её.

Не Любаву — Любаву она знала двадцать лет. Узнала то, что Любава сделала. Целиком. С изнанки.

Мара стояла над ними.

Кикимора подняла голову. Мара не уходила. Стояла — длинная, тёмная, с провалом справа, — и смотрела вниз. На Любаву. Её левая рука, та, что держала, висела вдоль тела. Пряди закрывали лицо, но кикимора знала, куда она смотрит: туда, где у Любавы на шее, под воротом, остался след.

Мара смотрела долго.

Потом повернула голову. Туда, где у очага лежал он. Потом — вверх, в дыру для дыма. Потом — снова на Любаву.

Потом на кикимору.

Они посмотрели друг на друга. Кикимора не касалась её — нитки у неё не было, касаться было нечем, — и мара ничего не сказала вслух. Не нужно было. Кикиморе показалось, что мара видит то же самое. Узор. С изнанки.

Мара отвернулась.

Ушла она не так, как уходила раньше. Не в стену, не к его постели, не к своему месту у восточной стены. К двери. Медленно. Неровно. Её правая сторона цеплялась за воздух и не находила опоры, и она шла, кренясь, как идёт по палубе в качку раненый. Мимо мешка. Мимо порога. В приоткрытую дверь — в щель, в ночь, в холод со звёздами.

Где-то там были другие спящие. Много. Она сама говорила.

Кикимора не смотрела ей вслед.

* * *

Потом она поползла за чехлом.

Это было долго. Правой рукой — по земле, мимо тела, мимо камня, вдоль очага, на запад. Левая волочилась. Там, где можно было, она бралась за свою старую нитку — западную, ту, что уцелела ночью, — и подтягивалась по ней. Где нельзя — ползла так. К Любавиному настилу. К пролому.

Чехол лежал там, где она его оставила утром. Под клоком шерсти, в пустоте под сломанной доской. Старый, тёмный, материнский. Наружный шов вытянут, один стежок лопнул — она прикрыла его шерстью и перехватила кривым узлом. Внутри, в утолщении, — тугой свёрток со щепкой. Её сердцевина. Целая.

Она взяла его правой рукой и потащила.

Назад. От настила — вдоль западной стены, мимо Ульфовой пустой перегородки, — к двери. К углу у порога, где Любава поставила мешок, когда вернулась. Прислонила к стене, чтобы не упал. Горловину затянула туго.

Кикимора развязывала горловину долго. Левая не держала завязку, правая не справлялась одна. Она обмотала завязку вокруг себя, упёрлась и потянула всем телом, — и наконец завязка поддалась.

Внутри было тесно.

Хлеб — четыре круглых, плотных, в тряпице. Вчерашние. Ячмень, овёс, горох — чтобы сытнее. Кикимора помнила, как Любава их пекла: бережно, как живое. Как переворачивала щепкой, а не пальцами. Как пахло по всему дому — так пахло в старом доме в хлебный день. Рыба. Обмотки — новые, из сукна. Войлок. Моток льна, ополовиненный. Гребень. Тряпица с воском и иглой. Кикимора нащупала иглу через тряпицу — маленькую, костяную, с треснувшим ушком. Оставила.

Она стала засовывать чехол.

Чехол не шёл. Он был плотный, а мешок был полный. Кикимора толкала его правой рукой — сверху, сбоку, — и он упирался в хлеб. Она попробовала сдвинуть хлеб в сторону, освободить угол, — левой. Левая сорвалась. Попробовала снова. Левая скользнула по тряпице, не ухватив, и мешок, который она придерживала правой, накренился и сполз набок. Горловина вырвалась.

Она поставила его снова. Ещё раз — левой, придержать хлеб, правой, втолкнуть чехол.

Левая не держала.

Кикимора сидела у мешка и смотрела на хлеб.

Она знала, для чего он. Знала с той поры, как Любава поставила тесто. Для белого камня. Для чужого порога. Для первой ночи у людей, которые говорят по-нашему, — чтобы не просить сразу. Чтобы было что дать. Любава пекла его, чтобы жить.

Кикимора вынула хлеб из мешка.

Не бросила. Вынула — правой рукой, весь свёрток разом, тряпицу с четырьмя круглыми. Он был тяжёлый. Тяжелее, чем она думала. Она вытолкнула его через край мешка — и он упал на землю у самого порога, на внутреннюю сторону, туда, где ещё доставал свет от очага и от светильника на колоде. Тряпица развернулась. Один хлеб выкатился и лёг отдельно.

В мешке стало просторно.

Кикимора вложила чехол. Он вошёл — боком, неловко, наружным повреждённым краем вверх. Она протолкнула его вниз, под моток и тряпицу с иглой, на самое дно — туда, где он пять лет был пришит. Не пришила. Пришивать было нечем: ни левой руки, ни нитки, ни сил. Просто положила.

Затянула горловину. Правой. Как смогла.

Потом взялась за мешок и потянула его к порогу.

Порог был высокий — выше, чем в старом доме. Она поняла это ещё в первый день, когда мешок, в котором её внесли, ударился о него нижним углом. Теперь она тянула мешок через него снизу — сама. Короткими рывками. С остановками. Мешок цеплялся, кренился, сползал назад. Она тянула снова.

Перевалила.

Снаружи была ночь. Холодная, ясная. Звёзды над заливом. Внизу, у воды, у камня, лежала лодка — наверно, привязанная так, как учил Ульф: длинным концом к камню, коротким наружу. На том берегу, у белого камня, наверно, горел огонёк.

Кикимора не стала смотреть. Она тащила мешок по двору — к ограде, к северной тропе, к перелеску, туда, где за деревьями были другие дворы, другие дома, другие люди с их вещами, щелями, пряжей. Куда-нибудь, где можно жить.

А в доме, у самого порога, там, куда ещё доставал свет, лежал хлеб.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

22 из 22