Глава 3: Разлом.

В доме пахло старой древесиной, воском и тоской. Ребекка провела Лили по коридору, минуя закрытые двери.
— Это спальня отца. Там его кабинет-склад, — её голос звучал ровно, как экскурсовода в пустом музее. — Он сейчас в теплице. До вечера его не увидишь.
Через окно кухни Лили увидела сгорбленную фигуру мужчины средних лет. Он что-то прививал на яблоньке с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира.
И вдруг он поднял голову. Увидел их.
Ребекка напряглась, но не подала виду. Отец вышел из теплицы, вытирая руки о грязные штаны, и через минуту уже стоял на пороге кухни. Крупный, уставший, с глазами человека, который привык иметь дело с землёй, а не с чувствами.
— Это кто? — спросил он, кивнув на Лили. В его голосе не было агрессии. Только усталая настороженность.
— Подруга, — коротко ответила Ребекка. — Переночует у нас.
— Подруга, — повторил он, и в этом слове прозвучало что-то тяжёлое. Он посмотрел на Лили — на её грязное платье, на потёки от слёз, на сумочку с бабочками. — Опять? Ребекка, мы это уже проходили.
Ребекка побелела.
— Пап, не надо.
— А что не надо? — он не повышал голос. Он говорил ровно, устало, будто читал лекцию о том, как устроен мир. — Ты приводишь домой очередного «бедного друга», а потом сидишь ночами и ревёшь в подушку, когда с ним что-то случается. Ты думаешь, я не слышу? Думаешь, мне всё равно? Я просто не знаю, как тебе помочь, кроме как сказать: хватит. Хватит привязываться к тем, кто уйдёт. Они всегда уходят, Бекки. Всегда.
Тишина в кухне стала осязаемой. Лили замерла, чувствуя, как чужая боль заполняет пространство. Ребекка стояла, не двигаясь, только пальцы её, сжимавшие край стола, побелели до хруста.
— Ты ничего не знаешь, — выдохнула она наконец. Голос был тихим, но в нём звенела такая глубина обиды, что отец на мгновение отвёл взгляд.
— Я знаю, что у тебя большое сердце, но теперь там шрамы, — буркнул он и, развернувшись, вышел обратно во двор. Дверь за ним закрылась мягко, но звук этот прозвучал как пощёчина.
Ребекка стояла неподвижно. Потом, словно включив какой-то внутренний механизм, она повернулась к комоду, достала сложенную стопку одежды и протянула Лили, не глядя ей в глаза.
— Вот. Чистое. — Её голос теперь звучал ровно и спокойно, как у человека, который только что захлопнул дверь в свою душу. — Платье закинь в стиралку. Оно тебе всё равно не пригодится.
Лили взяла одежду. Она хотела что-то сказать — обнять, коснуться, разбить эту ледяную стену, которая только что выросла между ними, но Ребекка уже отвернулась к плите.
— Иди, переодевайся, — бросила она через плечо. — Чай будет через пять минут.
В её голосе не было злобы. Не было даже грусти. Было ничего. Пустота, которую отец только что пробил своими словами, заполнилась вакуумом.
Лили вышла в ванную, сжимая тёплую, пахнущую чужим домом одежду. Она чувствовала: только что, в этой кухне, она потеряла что-то важное. Или, может быть, не потеряла, а просто увидела ту стену, которую Ребекка строила годами. Стену из боли, одиночества и отцовских слов, сказанных с любовью, но попавших прямо в сердце.
Лили приняла простую красную футболку и бирюзовые шорты. Ткань была грубой, но честной. Переодеваясь в крохотной ванной, она оттирала подаренную сумочку и чувствовала, как смывается не только грязь, но и тонкий налёт её прежней, наивной жизни. Она вышла, и Ребекка, увидев её, на мгновение замерла. Взгляд её стал изучающим, словно через объектив камеры.
— Теперь ты выглядишь как местная, — сказала она и отвернулась, чтобы убрать чайник с плиты. Пространство между ними, только что сократившееся от объятий у ручья, снова растянулось до невидимой стены. Лили почувствовала этот откат как физическую боль. Она сделала шаг вперёд.
— Бекки… Спасибо. Не только за одежду... За всё! Я...
— Не за что, — отрезала Ребекка, громко гремя чашками. — Просто обстоятельства.
В её тоне не было злобы, было скорее предупреждение - «Не лезь. Не цепляйся. Здесь ни к чему не привязываются». Лили поняла это с такой ясностью, что у неё защемило в груди. Она видела, как Ребекка по привычке тянется к фотоаппарату на полке, но вместо того чтобы взять его, лишь проводит пальцем по пыли на объективе и отходит. Память была слишком тяжёлым грузом, чтобы позволить себе новую.

Холод храма въедался в кости. Виолетта стояла, прижавшись спиной к шершавой стене, пытаясь загнать дыхание в ритм. Монстр не гонялся, он материализовывался.
То из тени прямо перед ней вытягивалась костлявая, слишком длинная конечность, пытаясь пронзить её насквозь, то потолок над головой прогибался, превращаясь в пасть, готовую её раздавить. Она уворачивалась прыжками, падала на колени, откатывалась кубарем, чувствуя, как шершавые края камня царапают кожу на локтях. Каждое движение отнимало кусок сил. Она уже не думала. Действовал спинной мозг и чистый, животный страх.
А он в это время работал внутри.
В её сознании вспыхивали образы. Лили, лежащая лицом вниз в том же овраге, но не двигающаяся. Совсем. Вихрь отчаяния пытался парализовать её, но она встряхнула головой, стиснув зубы. «Неправда. Это неправда».
Новый образ - мать, сидящая в пустом офисе и сжимающая в руке их общую фотографию, а потом медленно рвущая её. Боль отчаяния, холодная и чужая. Виолетта застонала, теряя концентрацию. Костлявый шип просвистел в сантиметре от её виска, оставив на камне глубокую царапину.
«ТЫ… СЛАБА. ОНА… УМРЁТ. ВСЕ… УМРУТ. А ТЫ… ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ. С МНОЙ. НАВСЕГДА».
Голосов не было. Было знание, вбитое прямо в кору мозга, как гвоздь. Он не угрожал. Он констатировал. И в эту секунду Виолетта поняла — он прав. Всё, что она сейчас делает, это отсрочка. Она устала. Следующий выпад она не успеет парировать. Её ноги подкашивались, в глазах темнело.
И тогда в глубине её, там, где раньше жил только холодный расчёт, что-то щёлкнуло. Не ярость. Не страх. Нечто более древнее и неубиваемое. Инстинкт защиты. Не себя. Её.
Её голова резко поднялась. Взгляд, мутный от усталости, стал острым, как лезвие. Она больше не видела монстра, она видела угрозу. И она знала, как её убрать.
С низким, хриплым стоном, собрав в кулак последние крохи своей воли и вытащила кусок стены возле себя. Каменная кладка с оглушительным треском разошлась по швам. Огромный, в полстены, блок камня оторвался, завис в воздухе на миг, обсыпаясь пылью и щебнем.
— УБИРАЙСЯ! — её крик прозвучал не как человеческий голос, а как скрежет рвущегося металла, полный такой первобытной, всесокрушающей ненависти, что даже воздух в храме задрожал. Её волосы на мгновение засияли фиолетовым светом.
Она швырнула камень, выпустив его с всей мощью отчаяния и огромной скоростью.
Блок врезался в тёмную фигуру. Не было грохота удара. Был звук, похожий на лопнувший огромный пузырь. Тело монстра не отлетело — оно расплылось, превратилось в чёрную, маслянистую жижу, которая с тихим шипением растеклась по полу и утекла в трещины между плитами.
Тишина. Давящая, абсолютная.
И тут Виолетта почувствовала, как пол под её ногами дрогнул. Трещина от её удара побежала дальше, вглубь стены. Раздался страшный, низкочастотный грохот. Она вырвала несущую опору.
Свод храма над ней начал обваливаться. Огромные плиты, одна за другой, отрывались и летели вниз. Она не успела даже вдохнуть, как каменный пол ушёл из-под ног, и она полетела в чёрную бездну.
Мыслей не было, только холод падения.
И тогда тьму разорвали крылья. Не свет, а само его ощущение. Огромный, беззвучный рой голубых бабочек выплеснулся из ниоткуда. Они обволокли её падающее тело, не дав упасть и разбиться о каменную глыбу, и Виолетта, в последнем проблеске сознания, почувствовала не воздух, а сдвиг. Как будто сама реальность сделала шаг в сторону. Она ощутила что-то неестественное, но живое.
На кухне у Ребекки Лили вздрогнула, обжигая палец о кружку. Её рука инстинктивно потянулась к груди. Кулон не просто грелся. Он вибрировал тонко, на высокой частоте, от которой звенели зубы.
— Что с тобой? — насторожилась Ребекка.
Лили не ответила. Она смотрела, как застёжка на её сумочке, лежавшей на столе, дрожала и звенела. Кулон медленно, против всех законов, приподнялся на цепочке, завис в воздухе под углом и на секунду излучил изнутри несколько коротких, яростных вспышек ярко-фиолетового света, словно вспышки сварки.
Свет погас. Кулон с тихим стуком упал обратно. В комнате пахло озоном.
Лили и Ребекка смотрели друг на друга в гробовой тишине.
— Это… это твой кулон так всегда делает? — наконец выдавила Ребекка.
— Никогда, — прошептала Лили, сжимая в ладони ещё тёплый камень. Её сердце бешено колотилось. Виолетта… что-то сделала. Что-то огромное.
Ребекка, поборов первый шок, подошла к заваленному хламом книжному шкафу. Она что-то искала, перебирая папки с надписями «Семена 89-92», «Счета».
— Папа всё тащит в дом… Должно быть тут…
Она вытащила потрёпанную папку с газетными вырезками. Не статьи о фермерстве. Старые, жёлтые листы городской газеты «Ньюпорт пост». Ребекка пролистала несколько страниц и остановилась.
— Смотри.
Лили подошла. Заголовок кричал: «МЕСТНЫЙ ЮВЕЛИР ПОГИБ ПРИ ЗАГАДОЧНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ. ПОЛИЦИЯ В ТУПИКЕ». Ниже шла статья о мастере, который работал с «метеоритными включениями», утверждая, что камни «помнят звёзды». Он был найден мёртвым в своей мастерской. Ни взлома, ни следов борьбы. Говорили о шарлатанстве. О «магии космоса». Никто не верил. Пока не начали пропадать его работы у новых владельцев, а на их месте оставался лишь налёт «космической пыли».
В самом низу статьи, мелким шрифтом, было перечислено несколько его последних известных работ. И одно из описаний… «Подвеска в серебре, центральный камень с фиолетово-жёлтой дисперсией, меняющей цвет под углом…»
— Папа… — выдохнула она. В её голове не строилось логических цепочек. Был только нарастающий, леденящий ужас. Её отец, весёлый, любящий, учивший её смеяться… был этим затворником. И его смерть, и этот камень, и сила Виолетты, и этот монстр — всё было связано в один тугой, чёрный узел. И она только что потянула за первую нитку.
За окном, в лесу, куда её унесло потоком бабочек, Виолетта открыла глаза. Она лежала на спине, глядя в предрассветное небо сквозь ветви. Всё тело горело, каждый мускул кричал от боли. Но внутри, там, где раньше была только пустота или ледяной контроль, теперь тлел маленький, яростный уголёк. Уголёк выживания. Она пошевелила пальцами, ощущая под ними влажную землю.
Реальность.
Она медленно, с трудом, подняла руку и посмотрела на ладонь. А потом сжала её в кулак. Так крепко, что побелели костяшки.
Следующее движение было мучительным, но неотвратимым. Она перекатилась на бок, упёрлась локтем в землю и поднялась. Стояла, шатаясь, как новорождённый оленёнок. Затем сделала шаг. Потом ещё один. Она не знала, где Лили. Но она чувствовала. Тончайшая, оборванная нить между ними снова натянулась, вибрируя от недавнего всплеска невероятной силы. Она шла на эту вибрацию. Шла к сестре.
А в комнате Лили, на столе, в стеклянной банке, гусеница замолчала. Она перестала есть. Всё её маленькое, неуклюжее тело напряглось, и из специальных желёз у её рта потянулась первая, блестящая шёлковая нить. Пора плести кокон.
Конец третьего эпизода.