Глава 1: Башахаун

Башахаун

4

0

VDот Valter Dolnets
Поделиться

Izena duen guztia bada

(Всё, что имеет имя, существует)

Туман густой, удушливой пеленой висел над горными тропами Наварры, стирая грань между миром живых и владениями Амалур. Томас, молодой следователь папской инквизиции, чьи честолюбивые устремления уже стали предметом злых пересудов в Саламанке, почувствовал приближение к Ицаге ещё до того, как увидел деревню — по тяжёлому запаху мокрой псины и гари расщеплённого молнией бука.

Когда новые кожаные сапоги священника стали увязать в грязи, тот снял их и перекинул через плечо, и так и подошёл к поселению у подножья горы, босым, уподобившись Моисею перед Неопалимой Купиной.

В десяти шагах от тропы лежали тела местных обозников, распотрошённые, как бараньи туши. Они везли на ярмарку в Памплону мешки с солью и тюки с чем-то, превратившимся теперь в ржавый железный лом. Убили их явно не ради грабежа, раз товар остался нетронутым.

Томас, щурясь сквозь едкую дымку, выхватывал цепким взглядом детали: соль была не просто рассыпана по земле, она образовывала прерванный круг, будто обозники специально вскрывали мешки и насыпали защитный барьер, но нечто всё равно прорвалось сквозь него. И это нечто расплавило то, что теперь валялось ржавым ломом. По спине Томаса пробежал липкий холод — при ближайшем рассмотрении он понял, что погонщики в предсмертной агонии выцарапывали себе глаза, вероятно, охваченные массовой одержимостью, или в попытке не видеть то, что надвигалось на них из тьмы леса.

Деревенские жители Ицаги, чьи лица напоминали потрескавшуюся кору, смотрели на инквизитора с немой обречённостью тех, кто уже принял волю рока.

— Вы приехали слишком поздно, отец, — прохрипел староста, сплёвывая чёрную от копоти слюну в тлеющий очаг. — Соргин Амайя уже мертва. В этот раз мы трижды проткнули ей сердце ржавым гвоздём и отрезали голову. Но земля Эускади не отпускает своих соргин. Она снова восстанет, ибо таков договор.

— Где тело? — хоть голос Томаса и был твёрд, но разум лихорадочно метался, складывая улики в единую картину.

— В старой эрмите, что в пещере, — ответил староста, не поднимая глаз. — Там, где тропа сворачивает к Сугаррамурди. Её отец, хунтеро Энеко, старый кузнец... он всегда велит относить её туда.

Утром Томас отправился из деревни вверх по тропе, петляющей между вековыми буками, чьи корни, словно жилы, вздувались на каменистой почве. Стена камня возникла из тумана столь внезапно, что инквизитор чуть не ударился о неё носом. Когда-то эта эрмита была освящена во имя святого Михаила, но теперь крест над входом в пещеру был перебит на лаубуру, чьи концы загибались словно пальцы, готовые вцепиться в горло путнику.

Внутри пахло ладаном, воском и сыростью. Часовня была не просто осквернена вандалами — ей активно пользовались. Алтарь был завален пучками сухой травы, птичьими черепами, глиняными плошками с засохшей кровью.

Томас подошёл ближе, и зацепился за что-то своим новеньким сапогом. Опустив взгляд, он увидел пробивающиеся сквозь камень белёсые корни невиданного дерева.

Амайя лежала на алтаре среди подношений, словно они предназначались ей, как Мари – Хозяйке Гор. Или она сама предназначалась как подношение Гауэко — Владыке Ночи. Они были на этой земле до того, как на неё пришла Благая Весть о Спасителе, но и тогда не пользовались особым почитанием, как и любые боги. Томас хорошо знал свой народ и его упрямую неспособность полагаться на высшие силы, поэтому был удивлён, в первую очередь, самим фактом регулярного поклонения кому или чему-либо, нежели осквернением эрмиты.

От раздумий его отвлекли падающие сверху коричневые хлопья. Томас поднял глаза и впервые в этом месте увидел то, что тут и должно быть — распятие. Проржавевшее, рассыпающееся и непонятно кем, как и зачем будто вдавленное в свод пещеры.

Томас осмотрел тело девушки. Её голова была коротко острижена, лицо покрыто белилами, а брови подведены сурьмой, словно у невесты. Но сквозь эту торжественную красоту, сияющую словно лунный свет на снежных вершинах, Томас видел нечеловеческую агонию. Он наклонился, чтобы лучше разглядеть пробивающиеся сквозь белила чёрные вены. Проведя по ним пальцем, он понял, что на ощупь они как тонкие корешки только что вырванного из земли саженца.

В его цепком уме всплыли слова старосты о договоре. Девушка не была соргин по природе или по злому умыслу — она была платой её отца хунтеро Энеко, старого кузнеца, с Башахауном, Владыкой Леса. А эта эрмита — чрево земли, где тот каждый раз возрождает несчастную, чтобы она, словно сосуд, удерживала его присутствие в мире живых. Подумал бы Томас, если бы мог верить во что-то подобное. Но он и в учение Христа не особо-то верил. Спустившись с гор и проходя обучение в Саламанке, он не раз убеждался, сколь жители долин и плоскогорий слабы и мятежны, и как они жаждут чуда, тайны и сильной руки, а не свободы и исполнения Завета.

Но долг есть долг. Он единственный священник в округе, и кем бы ни была эта девушка — по ней следует провести заупокойную, зафиксировать собранную информацию и передать Святому Следствию.

На следующий день, когда багровое солнце скрылось за зубчатыми пиками, Томас вернулся в Эрмиту. По настоянию и предоплате старосты он согласился провести обряд экзорцизма, поэтому прихватил с собой свечи, соль и воду. Благовония он беспардонно использовал те, что уже были на алтаре, освятив их.

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus… — его голос дрожал, отражаясь от сводов пещеры.

Сквозняк колыхнул пламя свечей. Тени дрогнули и отделились от сводов пещеры. Они метнулись к Амайе и помогли ей подняться. Её мертвые глаза были открыты, она протянула к Томасу свою голову в бледных руках и та прохрипела: «Не отдавай меня ему».

И тогда послышались шаги подкованных сапог. Вошел он. Хунтеро Энеко, старый кузнец, или же Башахаун, Хозяин Леса — Томас не видел, где кончается одно и начинается другое. Огромное, горбатое существо, покрытое мхом, состоящее из корней, переплетённых с ржавым железным ломом. Тени, что держали Амайю, замерли.

— Не вижу, но знаю. Ты крадешь, я возвращаю. Всегда. — пророкотал Башахаун.

Тени разлетелись в стороны, прилипнув к сводам, Амайя упала, а цепкий ум инквизитора отметил, что Хозяин Леса, словно слепой медведь, ковыляет вдоль круга из соли, святой воды и свечей, не способный его пересечь. Томас продолжал ритуал.

И тут корни под ногами Томаса зашевелились, и круг начал разрываться…

Сквозь нахлынувшие ужас и безумие он увидел, как душа Амайи, чистая и сияющая, вырвалась к своду пещеры. Он сам не верил в то, что делает, но сейчас перед лицом хтонической силы, что уничтожала и порабощала его душу, ему не оставалось ничего иного. Корни опутали Томаса, стянули горло — в глазах начало тускнеть. На ощупь он нашёл в теле чудовища ржавый гвоздь, выдернул его и вонзил в себя.

— In me sit peccatum tuum! — использовал прорвавшийся сквозь удушение крик боли Томас, чтобы принять на себя епитимию за грехи этой земли.

Вспышка. Грохот. Тишина.

Прошли годы. Севилья. Костры освещают ночное небо Андалусии багровым заревом. Томас де Торквемада сидит в своем кабинете в Трибунале Святой Канцелярии. Перед ним лежат отчёты о сожжённых еретиках и очищенных землях. Непролитая кровь не ржавеет.

Прозванный Светом Испании, он несёт людям чудо, тайну и авторитет. И когда он поднимает потрескавшуюся, словно кора дерева, руку, чтобы подписать очередную релаксацию, он слышит, как в тумане Сугаррамурди воет Башахаун, вечно ищущий свою дочь.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1