Глава 1: Глава 1.
Глава 1.
11
0
С Пашкой мы всегда были друзьями не разлей вода. Хотя впоследствии именно она нас и развела по разные стороны. В прямом смысле.
Лето для меня было самым лучшим временем. Но поездка в деревню к деду с бабушкой для меня тогда представлялась целой пыткой. Если бы не Пашка. Только на этом баламуте и держалась моя мотивация переться в эту глушь. Почему я говорю глушь? Потому что моя деревня кардинально отличалась от более современных ее порождений в виде поселков городского типа с их маленькими магазинами, воскресными рынками и периодическими развлекательными мероприятиями, в виде сборища на день молодежи. Тут же ничего из этого не сыщешь. До ближайшего магазина было порядка четырех километров, а по ночам была такая темень, что дальше собственного носа ничего не видно — фонари не включали. Зато воздух… неописуемо чистый, с каким-то особым оттенком соломы и парного молока. А еще навоза.
И на фоне этого беспросветного покоя и бескрайних полей мы с Пашкой подружились, поскольку делать было совершенно нечего. Из развлечений: колотить палкой крапиву утром, купание в ледяной речке в обед и редкие прогулки в лес. С возрастом наши интересы, конечно же, менялись. Мы все чаще пропадали за воображаемой границей деревни, чтобы хоть как-то развеять скуку. Однажды нам даже удалось найти целую заброшенную деревушку на другом берегу реки, намного севернее нашей. Можете ли вы представить счастье двух пацанов, которым выпала такая удача? Облазили мы ее тогда вдоль и поперек. Солнце было еще в зените, когда мы собрались возвращаться. Но зайдя обратно в лес, словно очнулись. Стояла глухая ночь. Ой, и знатно же нам влетело от родных. Устроили допрос с пристрастием. И под всеобщим гнетом мы раскололись, поведав о нашем секретном месте. Но вместо криков получили молчаливые, хмурые переглядки взрослых. Наказать нас наказали. И строго настрого запретили нос казывать туда. Долго не получалось вытянуть из бабушки, в чем заключалась причина такой реакции. До этого запретов нам не ставили.
Мне исполнилось около шестнадцати лет, когда я наконец узнал откуда пошла дурная слава этой деревушки. Во все времена звали ее русальим затоном. Кто-то винил капище, на месте которого деревню построили, невзирая на ритуалы и кровь, пролитую во имя языческих идолов. Другие — проклятие, брошенное в порыве злости чужачкой, насильно выданной замуж за местного. Но с тех пор долго молодые девушки в девках там не ходили. Старались их поскорее замуж выдать до восемнадцати лет. А если не успевали — их забирала река. Да и другие жители не приживались — бредили, впадали в буйство. Рассказывали о силуэтах, странном тумане на реке, прежде чем расстаться с рассудком. Дважды пытались очистить эту землю от нечисти, только тщетно. Через пару месяцев священники сгорали от непонятной лихорадки. И потому, как последних старожилов не стало, деревню забросили. Вбили осиновые бревна перед входом, чтобы нечистой силе границу закрыть. Да только грибники говорили, что столбы изгнили все в труху.
Местное поверье не отбило у нас желание вернуться в эту деревню, а распалило его еще больше. Но найти ее мы больше не смогли. Время шло, и поездки к деду и бабушке уходили на второй план на фоне учебы, работы. Связь с Пашкой мы, конечно, поддерживали. И в тот злополучный год решили собраться на шашлыки.
В чем же была истинная причина? В том, что год оказался високосным? Или может, лето поганым? Но случившегося не воротишь…
Вспомнить молодость ради, мы отправились в лес. Болтали обо всем на свете, подбирали то белый гриб, то лисички. Пашка рассказал, что в городе у него девушка. С ней они уже года два как были в отношениях. Я искренне порадовался за него и пошутил, что застолбил место друга жениха на свадьбе. Все было по-старому, как в детстве.
- Слушай, а деревню ты ту помнишь? - вдруг спросил меня Пашка.
Я на мгновение замялся, но кивнул.
- Да как тут забудешь. Нас так пропесочили тогда! - я усмехнулся, а в груди снова стало тепло от воспоминаний.
- Может, попробуем ее найти? Интересно, она совсем заросла? - вздохнул Пашка, пнув мухомор.
И лучше бы я отказался.
Дорогу искали по остаточным воспоминаниям с того дня. Однако набрели на нее, на удивление, быстро. Грибник не врал: деревянные столбы и правда выглядели ужасно. Один из них светил своим трухлявым натром, обожженный и расколотый до середины надвое. Второй же походил на облезлую ящерицу. Кора загибалась, отслаивалась. Добротный слой мха неумолимо поглощал этот столб, образуя замысловатые нарости. Трухлявый же оброс массивными бородавками из древесного гриба. Такого у нас отродясь не водилось.
Нас с Пашкой это не насторожило — и не такое может с древесиной за много лет произойти. Деревня совсем не изменилась с нашего первого с ней знакомства. Все те же низкие домики, с полу покосившейся крышей и пустыми глазницами-окнами. Растопырили свое безлюдное нутро через разверзнутые рты дверей напоказ.
— Тихо тут. Даже птиц не слышно — полушепотом заметил Пашка, толкнув меня в бок.
Где-то на подкорке сознания инстинкты вопили, били тревогу. Даже воздух тут был тяжелее, гуще, как перед грозой.
— Может, вернемся? — натяжно выдавил я, оглядываясь. Затылок свербило.
— Да ладно тебе, не дрейфь.
Каждый хруст ветки и шорох травы отдавались раскатистым эхом. Как в склепе. И я был не так далек от истины. Списывал все на разыгравшееся воображение, но замечал мелькающие в окнах силуэты. Липкий налет цеплялся за кожу. Духота стояла невыносимая.
До моих ушей донесся стук мяча по ступенькам, заставляя обернуться. Резиновый мяч лежал у сгнившего крыльца. Иссохшая резина вся потрескалась, покрывшись белесым налетом.
— Чего дергаешься? Ты давай меня не пугай, — буркнул Пашка.
Я снова обернулся, пытаясь удостовериться в том, что пустая оболочка резины никак не могла издать эти звуки. Но взгляд поймал два вперивших на меня глаза. Это наваждение не продлилось дольше секунды. Сморгнул и ничего, кроме испорченной игрушки, не нашел.
— Гляди, там выход к речке! Пойдем, я весь потный, — махнул мне Пашка.
Может ли земля, вскормленная страданиями, не возжелать их снова?
Речка доверия не внушала. Из-за кучи поваленных деревьев эта ее часть затухла, уже находясь почти в состоянии болота. Пахло тиной и чем-то еще. Сладковатым, с легкой кислинкой.
— А что с водой…? — как-то слишком хрипло произнес я. В горле запершило.
Пашка почесал затылок, вместе со мной разглядывая воду. На ее темной поверхности, с красноватым отливом, плавали ветки и дохлые мухи.
— Так это глина. Тут где-то недалеко карьер есть. — попытался объяснить он.
Это объяснение меня не успокоило. Пашка пожал плечами и сбросил кроссовки.
— Может, не стоит? — попытался отговорить я его.
— Да ладно тебе.
Пока Пашка мочил ноги, я поднял взгляд на старое дерево на берегу. Его голые ветви тянулись своими корявыми пальцами ввысь, пытаясь заслонить солнце. То клонилось за горизонт, предвещая вечер. Кажется, стало прохладнее.
Пушкин, писавший про русалок на ветвях, похоже, что-то знал. Сердце ухнуло в пятки. Полуистлевшие веревки туго сжимали их шеи. Или то, что от них осталось. Растрепанные, спутанные космы свисали с щербатых головешек. Изодранные платья тонкой вуалью прикрывали кости. Я не мог сказать точно, сколько их, но дерево походило на новогоднюю елку, увешанную вместо игрушек скелетами. В горле встал ком, а пальцы задрожали. Между телами, нитью тянулось что-то темное, облепленное червями. Тянулось из их чрева, связывая в единую сеть. Желудок скрутило. Резкий крик разорвал пульсирующую тишину в моих ушах. Я быстро нашел глазами Пашку и оцепенел. Ноги его по колено увязли в густом иле, а в глазах плескался ужас. Он тянулся к траве, которой порос берег, в попытке выбраться. Только не это было самым ужасным. Вокруг него медленно появлялись маленькие холмики. Плыли, образовывая полукруг. А затем показались они. Те же грязные пакли волос, ошметки плоти, свисавшие с лица, груди. Кости и зубы проглядывались сквозь прорехи в коже, что едва держалась на этих бренных телах. Пустые глазницы взирали на Пашку. Из-под воды вытянулись когтистые руки, покрытые тиной. Распухшие суставы неестественно выгибались, а кое-где виднелась чешуя. Почерневшие, изогнутые ногти цеплялись за его одежду, тянули вниз. Тонкая поволока тумана неожиданно затянула реку. Пашка что-то кричал, рвался на берег. Но я ничего не слышал. Только пугающая, могильная тишина. Я дернулся к нему, чтобы помочь, не обращая внимания на капли ледяного пота, стекающего по моей спине. Бесполезно. Пожелтевшая трава оплела мои ноги так, что не сдвинуться. Девушки, если их можно было таковыми назвать, хватали моего друга за плечи, шею. Чем больше он дергался, тем сильнее их когти впивались в тело, разрывая ткань и плоть. Я мог только наблюдать, как он погружается глубже в вязкую жижу. Ноги подкашивались. Вода окрашивалась алым. Когти полоснули поперек его лица. Брызнула кровь, смешиваясь со слизью вытекшего глаза. Перед глазами поплыло, а затем наступила тьма.
Очнулся я на том же берегу. Перевел взгляд на воду, где должен был быть мой друг. Но на поверхности реки одиноко плавала его изодранная рубашка. Встать с травы оказалось тяжело. Ощущение было как после пьянки. Не знаю, как добрался до дома. Объяснения вырывались из меня толчками, словно рвота. Хотя и ее тоже хватало. Родители смотрели на меня сочувственно, но утешать не спешили. Возможно, мой рассказ показался им полным бредом.
Спустя пару недель я узнал, что местная полиция пыталась разобраться, но дело быстро закрыли, из-за отсутствия следов преступления.
Винил ли я себя после этого? Конечно. Хотя понимал, что сделать ничего не мог. Чувство вины было наименьшим злом, которым я отделался. Я никому не рассказывал, предполагая, что меня упекут куда-нибудь. И, возможно, так себя наказывал. Потому что с того дня Пашка приходил ко мне по ночам, безмолвно стоя около моей кровати. Его пустые глазницы глядели на меня без упрека. Тихо падали капли на пол с его мокрой одежды. Я отвернулся к стенке. Даже спи я лицом к ней всегда, узнал бы его по сладковатому запаху гнили. Но сегодня его ледяные пальцы сомкнулись на моей шее.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!