Глава 1: Новая глава
Новая глава
19
0
Лена свернула в переулок и осмотрелась. Никого. Да и кто может встретиться в этом богом забытом месте в час ночи? Все хорошие девочки давно спят в теплых кроватках, и только она тащится с баллонами краски невесть куда. Хотя нет — конечная точка маршрута была известна, а ночной поход тщательно спланирован. Лена положила пакет с красками на асфальт и включила фонарь.
— Ну здравствуй, Юлиус! — вполголоса произнесла она, мысленно оценивая масштаб предстоящей работы.
Идея разрисовать старый аптекарский дом возникла у нее сегодня утром. Кто-то в студии рассказывал об этой заброшке, а Лена чертила набросок и слушала вполуха. Дом аптекаря Юлиуса был в городе местной легендой. По правде говоря, домом его можно было назвать с большой натяжкой. Когда-то давно он действительно был большим и солидным, двухэтажным, с помпезной лепниной и фигурками воронов на столбах ворот. Теперь же от былой роскоши осталась стена из красного кирпича, слывшая у горожан исполняющей мечты. Мол, стоит приложить к ней руку, загадать желание, и оно обязательно сбудется! Правда, формулировать надо четко, иначе может произойти конфуз.
«Я вот в прошлом году загадала похудеть, а на следующий день отравилась в столовке институтской! Неделю потом за стенку держалась, когда ходила. Зато похудела, черт бы этого Юлиуса побрал!» – тараторила тогда Катька, квартирная соседка Лены. «Прям волшебство какое-то!»
Врешь ты все, Катька. Нет никакого волшебства, никакой заряженной мысли, отправленной во вселенную. Все эти ваши карты желаний – просто вырезанные из журнала картинки, сладкий самообман, опиум для народа. И уж тем более бесполезна стена старой, облезлой заброшки. Придумал кто-то сказочку от нечего делать! А если бы эта самая стена действительно что-то могла, то Лена бы дневала и ночевала возле нее, только бы вернуть все как было, и маму, и Кирюшку, и прошлую, потерянную жизнь...
«Стоп!» — сама себе приказала Лена. Отпила из бутылки воды, плеснула в лицо, вытерлась рукавом. Эмоции убрать. Как там говорили Винчестеры? Пора делать дело. Раз пришла, то изволь рисовать. Только в этом и есть смысл ее теперешней жизни. Это в прошлом Лена студентка, хорошая дочь, самая лучшая в мире сестра. Кирюхи и мамы нет. Да и ее самой, в общем-то, нет. Та, худая, бледная Лена, что рисует граффити на заброшке холодной ноябрьской ночью — совершенно другой зверь.
Фонарь все-таки классный, мощный. Здорово, что она взяла его с собой. А ведь не хотела, думала, своим обойтись, но Пауч настоял, впихнул. Пауч был в их студии граффитчиков кем-то вроде неформального лидера. Суровый, патлатый, помешанный на скандинавских богах и рунах, он рисовал до безумия талантливо. У Лены каждый раз замирало сердце, когда она наблюдала его за работой. Так легко, так красиво, словно рисует не крепкий бородатый мужик, а юная и слегка экзальтированная барышня. У нее самой так не получалось. В ее рисунках всегда была боль. Она плескалась черной краской на стену, кровью алела в закатных сумерках, багряным румянцем цвела на рассвете. Боль, одна лишь боль и немного любви, оставшейся от ее прежней версии себя. И хоть Пауч часто повторял, что стрит-арт — не женское дело (вот же сексист!), ей хотелось его удивить. А если серьезно, пошел Пауч куда подальше. Рисую, что хочу. Я художник, я так вижу.
Хотелось в кои-то веки рисовать не страсти-мордасти, не жуть, ползущую по стенам, а что-то теплое, родное, уютное, знакомое всем и каждому. Приближался декабрь и новогодние праздники. Лена вообще не знала, как она переживет эту зиму, сможет ли снова увидеть снег, наряженную елку, гирлянду. Это будет первый новый год без мамы и Кирюхи. Их не стало в один из январских праздничных дней, ленивых и беззаботных, с выключенным до десятого января будильником и советскими комедиями по телеку. И шел снег, и люди праздновали. В момент, когда вокруг дома суетились пожарные, а из окон их квартиры валил дым, за соседним домом на черном небе расцвел салют. Красные всполохи, синие, золотые. Лену кто-то тормошил, кричал, плакал, а она все стояла и тупо смотрела на волшебные искры чужого праздника...
— Ну, как тебе? — спросила она Пауча, когда на следующий день они вдвоем стояли возле аптекарского дома.
Пауч отошел, посмотрел, приблизился, снова отошел. Лена пыталась прочесть реакцию по его лицу, но оно, как обычно, было по-викинговски сурово и бесстрастно.
— Слушай, а хорошо! — неожиданно похвалил Пауч, поглаживая бороду. — Попсово, конечно, но хорошо. Советскую открытку напоминает. Ну, такую, с елкой и зайчиками...
Лена кивнула, критически осматривая дело рук своих. Вчера она впервые рисовала без всякого плана то, что шло потоком, плыло в руки. Незаметно на стене появилась комната. Обычная комната обычных людей. Диван, телевизор, желтый электрический свет... Только сейчас она поняла, что комната поразительно напоминала обстановку их квартиры. Торшер, старое кресло, красный пушистый ковер, а в углу – наряженная елка. Блестела мишура, сверкали шары, расписанные снежинками, на макушке сидела массивная красная звезда. Вот только... Лена прищурилась, в ужасе отшатнулась и зажмурила глаза. Сердце набатом стучало в ушах.
— Эй, ты чего? — потряс ее за плечо Пауч. — Плохо?
Лена не ответила, лишь медленно повернулась, подняла глаза. Так и есть: вокруг елки была обмотана гирлянда. Та самая, которую накануне страшного дня принесла Лена. Старая гирлянда перегорела, а Кирюха очень любил огоньки. Еще так радовался, когда они с мамой накрутили ее на ветки и включили в розетку! Она мигала спокойно, размеренно, словно обещала безопасность. Пожарные потом скажут, что именно гирлянда стала причиной возгорания... Рисовать ее на стене Лене бы и в кошмарном сне не приснилось! И вчера ее не было. Как она появилась здесь?
— Нормально все. Давление упало, наверное — соврала Лена, лишь бы Пауч от нее отстал.
Ему рассказывать о произошедшем нельзя, а то еще решит, что она с катушек съехала. Не дай бог, выгонят из комнаты в студии, а это ее единственное жилье. Сгоревшая квартира с обугленной мебелью почти год стояла закрытой, и Лена не собиралась туда возвращаться.
Пауч ушел, а она еще долго смотрела на стену, пытаясь понять. Она не рисовала гирлянду — это факт. Неужели кто-то наблюдал за ней и дорисовал, когда Лена ушла? Но это же абсурд. Да и кому надо?
До вечера она бесцельно бродила по улицам, перебирая в мыслях уйму разных версий. Дошло до того, что Лена почти поверила в то, что гирлянду нарисовала она, просто не помнит об этом. Может, психотерапевты это бы даже объяснили. Вытеснение травмирующих воспоминаний, способность психики защищаться... Да и само граффити об этом говорило. Это была их квартира, их комната, а ведь Лена даже не собиралась рисовать ее! Само собой вышло. И все же странно, чертовски странно...
Была почти полночь, когда Лена поняла, что замерзла и пора возвращаться в студию. Она говорила именно так – в студию, а не домой. Вряд ли можно было назвать домом коммунальное проживание художников стрит-арта в пятикомнатной квартире. Да, там было неплохо, порою даже прикольно. Вася учился и снимал комнатушку, Пауч развелся с женой и теперь обитался здесь, копя на собственную квартиру, Катя просто кайфовала, съехав от родителей. Для них студия была домом. Шумным, громким, пахнущим растворителем, гремящим баллончиками с краской и деревянными подрамниками. Но для Лены дом был в серой пятиэтажке, в сгоревшей квартире на третьем этаже. Там, где лежал мамин ноутбук на столе, где на полке стояли в ряд Кирюхины фигурки Fanko pop, где в ванной подтекал кран, а на кухонном подоконнике цвели фиалки и герань. Лене казалось, что и ее душа стала черной, обугленной, трухлявой. Только краски помогали оставаться на плаву, чувствовать себя живой. И это было ужаснее всего. Она жила, а мама с Кирюхой — нет. Для Лены тоже все могло бы закончиться в этот день, не уйди она в гости к подруге. И это было бы правильно. Но — не произошло.
Ноги сами принесли ее к аптекарскому дому. Лена взглянула и оторопела. Разрисованная ею стена светилась изнутри мягким, белым светом. А на самом граффити появились и другие предметы: игрушечный медвежонок Кирюхи, мамин флакон духов, беспорядок на Ленином письменном столе. Все, как в тот вечер, когда Лена ушла к подруге. Детали и подробности сверкали в памяти, кололи иголками, пульсировали, били наотмашь. Стена дома Юлиуса была сейчас окном в другую жизнь, и Лена вдруг подумала – а что, если ей все это снится? Просто реалистичный кошмар, и она сейчас проснется в своей квартире, а за стеной мама и брат, настоящие, живые? Нет, так быть не могло. Слишком сладко, слишком сказочно для такой неудачницы, как она. Ноябрьская ночь, холод, заброшка, дрожащая в тонком пальто Лена – вот все, чего она заслуживает. Но если люди правы, и стена исполняет желания? В памяти всплыли обрывки чьих-то слов: мол, аптекарь Юлиус когда-то помог горожанам своим снадобьем от знаменитой испанки, косившей всех направо и налево. Поэтому и стала стеночка чудотворной. Юлиус лечил, и стены его дома лечат. И для каждого свое лекарство. А какое для нее?
Тут же разрисованная стена ожила. Изображение стало реалистичным, объемным, словно возникшим из луча невидимого проектора. Постепенно стала проявляться дверь. Обычная, деревянная, крашенная белой краской. Сначала прозрачная, а через секунду – настоящая, с ручкой в виде головы льва. Такая была у них дома. Ни секунды не мешкая, Лена схватилась за ручку и рванула дверь на себя. Мама и Кирюха стояли в дверном проеме, точно такие, какими она их запомнила. Спокойные, светлые, умиротворенные, они молча глядели на Лену, и она все поняла. Шаг вперед, второй, третий. Кирюшка радостно улыбнулся ей. А когда Лена переступила порог призрачной комнаты, улыбнулась и мама. Рука ее была теплой, настоящей, родной. «Дома!» – выдохнула Лена, и в этот момент изображение на стене начало гаснуть, исчезать. Миг — и улица стала пустой, как и стена аптекарского дома.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!