Глава 1: Дом, которого не было

Дом, которого не было

24

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Двадцать пять лет я разбираю чужие бумаги и ни разу не оставил пустой строки там, где бумаги позволяли её заполнить. Одну я всё же оставил, и притом сознательно; об этом и следует рассказать по порядку.

В октябре 1894 года племянник покойного мистера Вейна, моего дальнего родственника, попросил меня разобрать письма дяди и сверить их с описью комнат. Элмсворт-Холл оказался из тех нортгемптонширских домов, что стареют без достоинства: западное крыло не топили со смерти миссис Вейн, и домоправительница, миссис Прайс, извинилась за холод так, будто он был её личным упущением.

В первый же вечер, обходя крыло один, с лампой, я внёс в черновик описи три двери. Первая вела в малую столовую. Третья, в торце, была заперта, и ключа к ней в связке не нашлось. Медная ручка второй оказалась так холодна, что я невольно отнял пальцы. За этой дверью был небольшой кабинет с конторкой у окна; на стене висел рисунок пером, этот самый дом, каким его видно с луга, с инициалами «Ф. В.» в углу.

Наутро, ещё до завтрака, я нашёл среди писем ответ на вопрос, в котором семья давно путалась. Младший брат хозяина, Фрэнсис, девятнадцати лет уехал в Ливерпуль и больше здесь не жил; дел имения он со старшим, вопреки общему мнению, никогда не вёл. Я записал это в двух строках и, помнится, остался ими доволен.

Около полудня я вернулся в крыло, чтобы снять размеры конторки. Второй двери не было. Между малой столовой и дверью в торце тянулась ровная дубовая панель, потемневшая от времени и нигде не тронутая ни пилой, ни шпаклёвкой. Коридор, накануне показавшийся мне довольно длинным, был ровно так длинен, как требовали две оставшиеся двери. Я прошёл его до конца и обратно и устыдился этого прежде, чем вернулся к лестнице.

— Миссис Прайс, — сказал я, когда она поднялась ко мне с ключами, — не перестраивали ли недавно эту часть дома? Вчера мне показалось, что здесь была ещё одна дверь.

— Никто ничего не перестраивал, мистер Уитмор. Здесь стена, за ней труба от малой столовой. Сколько я служу, другой двери тут не было.

Она предположила, что в сумерках я спутал крыло, и я с ней согласился. Миссис Прайс прослужила в доме тридцать лет и не имела привычки ошибаться в том, что касалось стен. Но в черновике описи, моей рукой и под вчерашним числом, были записаны кабинет, конторка и рисунок с инициалами «Ф. В.», и пальцы мои ещё помнили холод ручки.

Я приписал это переутомлению и почти убедил себя. Через два дня, разбирая переписку покойной миссис Вейн, я наткнулся на вопрос о некой Агнес, сироте из дальней ветви семьи, которую одно время собирались взять в дом на воспитание. Накануне я видел над библиотекой бывшую классную с глобусом, у которого была продавлена Африка, и ученическим столиком; на его крышке кто-то старательно, с лишней буквой, вырезал «АГНЕСС». Письма недвусмысленно показывали, что девочку отдали родне в Дербишир и в Элмсворте она не провела ни одной ночи.

Я записал это, признаюсь, отчасти для того, чтобы доказать себе нелепость своего подозрения. Наутро площадка над библиотекой кончалась бельевой кладовой. Миссис Прайс показала мне полки с простынями и заметила, что классной в доме не держали никогда: детей у Вейнов не было.

После этого я перестал заносить в опись что-либо, кроме мебели.

В тот же вечер дверь в торце западного коридора, запертая все прежние дни, подалась под рукой. За ней горел камин. У окна, в кресле с вытертым подлокотником, сидела женщина лет сорока пяти и штопала чулок. Не поднимая головы, она сказала:

— Окно, Эдмунд. Ты опять его не закрыл.

Я подошёл к окну прежде, чем успел спросить себя, следует ли мне это делать. Крючок не входил в петлю, пока не приподнимешь раму ладонью снизу; я сделал это не думая и понял, что помню, только увидев в тёмном стекле огонь камина и нас обоих.

— Суп ты, разумеется, пропустил, — продолжала она. — Я велела его не греть. Пусть это будет тебе уроком, хотя не припомню, чтобы хоть один пошёл тебе впрок.

Это была Элеонора Эшкрофт, вернее, так её звали двадцать лет назад, когда она гостила в этом самом доме у тётки, миссис Вейн. Подушка в кресле лежала прожжённой стороной кверху. В восемьдесят первом году я уронил на неё трубку, и с тех пор Элеонора клала её так всякий раз, когда я бывал виноват, а при гостях переворачивала. Остальное вспоминалось постепенно, как узнаётся дорога, по которой уже идёшь: зима, когда она болела воспалением лёгких и я читал ей вслух «Таймс», а она поправляла моё произношение французских фамилий; похороны её матери в Льюисе весной восемьдесят шестого; какая-то ссора, причины которой я и сейчас не назову, и утро после неё, когда мы всё равно сели завтракать вместе, потому что так у нас было заведено. Так набралось двадцать лет, и ни одного из них не было.

— Ты смотришь на меня, как на счёт, — сказала она. — Сядь.

Я сел. Спросить мне хотелось о многом, но первый же вопрос, в каком году мы поженились, был из тех, которых жене не задают. Мы говорили о супе и о раме, которую давно пора было исправить; я знал, что её не исправят и в этом году.

Наутро я нашёл в библиотеке то, что, в сущности, знал и без писем. В августе 1874 года мисс Эшкрофт писала тётке из Льюиса, что мистер Уитмор ответил ей «очень разумно». Разумность эта состояла в том, что она не могла оставить овдовевшую мать, а я не считал возможным начинать семейную жизнь с чужих обязанностей и предлагал подождать. Мы подождали год, потом другой, а потом переписка прекратилась сама собой.

В пачке соболезнований, присланных в дом после смерти хозяина, лежало письмо мисс Э. Эшкрофт из Бата. Она помогала вести школу для девочек, со смерти матери, с восемьдесят шестого года, почти не выезжала и потому не могла приехать проститься; в конце она просила передать поклон миссис Прайс. Почерк был тот же. Года этого я знать не мог: двадцать лет я о ней не справлялся. Я помнил его потому, что стоял рядом с нею на кладбище в Льюисе. Замуж она так и не вышла, и жизнь её, судя по письму, была полна и без меня.

Вечером дверь в торце была на месте. Элеонора спросила, отчего у меня такое лицо, и я ответил, что от пыли.

Опись надлежало закончить к пятнице. Мебель была переписана вся; оставалась одна строка, и я знал, что в неё следует внести. Гостиной в торце западного коридора не значится ни на одном плане; мисс Эшкрофт в Элмсворте не проживает и женой мистера Уитмора не была никогда. Каждое из этих утверждений я мог подкрепить документом. Я написал: «Западный коридор, торец:», обмакнул перо и положил его обратно. Чистовик я отослал племяннику мистера Вейна с припиской, что за один пункт поручиться не могу; черновик увёз с собой.

Я не стану оправдываться. Остаться значило бы присвоить жизнь, которой женщина из Бата никогда не выбирала. Дописав строку, я отнял бы жизнь у той, что сидела у окна. Я выбрал третье, не требовавшее от меня приговора, а от неё — только ждать.

— К четвергу вернёшься? — спросила она, когда я сказал, что меня ждут в Лондоне.

— Постараюсь.

— Ты всегда так говоришь, когда не собираешься. — Она перекусила нитку. — Привези серой шерсти. Серой, Эдмунд, не голубой: в прошлый раз ты привёз голубую и уверял, что это одно и то же.

— Элеонора, — сказал я.

Она подняла глаза и ждала. Я сказал, что запомню.

Уезжая, я попросил миссис Прайс не беспокоить гостиную в конце западного коридора.

— В конце западного коридора окно, мистер Уитмор, — сказала она. — Но трогать я там, конечно, ничего не стану.

Серой шерсти я не привёз.

Пять лет я помнил Элеонору во всех подробностях, а голос её помнил даже лучше, чем лицо. Закрывая окно, я и теперь приподнимаю раму ладонью, хотя рамы у меня ходят легко, и в тёмном стекле тогда видны лампа да я сам. Но поручиться за всё это могу только я, а по старой латинской поговорке законников один свидетель всё равно что никакого. В последнее время я стал замечать, что думаю о ней с той осторожностью, с какой говорят о людях, в существовании которых не вполне уверены. Это и заставило меня сесть за эти листы.

Их я не опасаюсь. То, что случилось в Элмсворте, было связано с описью дома и с поручением семьи, которое придавало моим словам вес. Здесь, в Лондоне, я пишу воспоминание, которое никогда не попадёт в архив Вейнов; прочтёт его, может быть, посторонний человек, и у него не будет причин мне верить. Поэтому я писал тщательно. Даты я сверил с выписками, снятыми тогда же; переутомление отверг, потому что оно не объясняет записи моей рукой в черновике. Теперь ни у кого, даже у меня самого, не останется сомнения в том, что было и чего не было.

Итак, установлено следующее. Мисс Элеонора Эшкрофт, проживающая в Бате, никогда не была моей женой. Двадцать лет нашего брака прошли в гостиной, которой нет ни на одном плане Элмсворт-Холла. Я записываю это потому, что это правда, и потому, что люблю её.

* * *

Приписано на другое утро.

Я перечёл рукопись. Почерк мой; это я проверил прежде всего. Даты сходятся, и ошибки в рассуждениях я не нахожу. На странице о подушке, где сказано, что прожжённая сторона кверху означала мою вину, я задержался надолго. По-видимому, это была домашняя шутка, и шутка давняя. Я пытался припомнить, каким голосом мне велели закрыть окно. Слова я знаю: они здесь записаны. Я прочёл их вслух и услышал только свой голос. Передо мной сведения о женщине, которую автор этих листов, по всей видимости, очень любил. Мне неловко за его откровенность, как бывает неловко, когда по ошибке вскроешь чужое письмо.

Черновик описи лежит тут же. Строку о западном коридоре я заполнил: «Торец — окно». Перечитав рукопись дважды, я не нашёл в ней достаточной причины оставлять эту строку пустой.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1