Глава 1: Кто внутри

Кто внутри

46

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Вышел — прими.

Закричал — согрей.

Вышло место — заверни.

Завернула — вынеси.

Вынесла — землёй укрой.

Укрыла — отними ладонь.

Так учила старуха, от которой ей достались руки. «Не спрашивай зачем, — говорила она. — И ладонь на земле не держи: землю не слушают». Тридцать зим руки делали это сами, а она шла за ними, как за старой лошадью через брод.

Он вышел к ночи, после целого дня, когда молодая уже не кричала, а только мычала в закушенный ремень. Дом стоял по пояс в земле, дым висел под кровлей, у очага было жарко. Повитуха приняла его в обе ладони — скользкого, горячего, тяжёлого той правильной тяжестью, по которой сразу знаешь: доносила. Свекровь держала наготове согретую холстину.

Закричал — согрей.

Он не кричал. Она уложила его животом себе на руку и повела ладонью по спинке — снизу вверх, снизу вверх, как растирают, когда дитя забыло вдохнуть. Спинка дрогнула, набрала воздуха, и он закричал — тонко, зло, живо. Молодая заплакала. Свекровь выдохнула, и подвески у неё на висках звякнули.

Пуповину повитуха перерезала ножом на топорище, как режут мальчикам, и снова положила ладонь ему на спину. Это тоже руки делали сами: слушать дыхание ладонью, а не ухом. Вдох — спинка поднялась. Выдох — опала. И когда всё опустилось и замерло, в середину ладони пришёл ещё один толчок. Маленький. Запоздалый. Отдельный.

Она сдвинула пальцы. Может, своя жилка бьётся — от усталости бывает. Может, дитя дёрнулось. Вдох. Выдох. Тишина. Толчок.

Так толкается дитя в животе, если положить на живот руку. Это её руки знали лучше всего на свете: сотни животов, сотни раз — кладёшь ладонь, спрашиваешь, кто там внутри, и оттуда отвечают.

Только этот уже вышел.

— Дай, — сказала молодая.

— Погоди. Место не вышло.

Она переложила мальчика на шкуру у огня, повернула на бок и приложила ладонь поперёк, на рёбра. Свет ходил по нему, и глазам она не верила — только руке. Вдох. Выдох. Толчок. Не там, где сердце. Ниже, у хребта, будто изнутри упирались в спину лбом.

Молодая дотянулась и сдвинула холстину с его лица.

— Не закрывай ему лицо.

— Не закрываю.

Место вышло, когда свекровь второй раз подложила дров. Повитуха приняла его в чистую холстину, бросила туда щепоть проса — так клали всегда, а зачем, давно никто не спрашивал, — завязала и уложила в берестяной короб на доске у порога, подальше от огня и от еды. Копать потом за домом, у кола, где плетень поворачивает к лесу: там снег сходит раньше, чем везде, и земля не дубеет даже в мороз.

Вышло место — заверни.

Свекровь смотрела не на короб. Она смотрела на ладонь повитухи, которая опять лежала у мальчика на спине и не уходила.

— Двое дышат? — спросила она.

Повитуха не ответила. Свекровь больше не спрашивала.

Двадцать две зимы назад старуха положила руку молодой ещё повитухи на спину другого мальчика — первенца этой женщины — и сказала: «Слышишь? Не его это дыхание. Неси». И она понесла.

Надо было проверить. Надо было, чтобы рука сказала: показалось.

Она накрыла спинку раскрытой ладонью — вся спина ушла под неё — и легонько нажала кончиками пальцев. Так спрашивают живот.

И ей ответили.

Не толчком. Под каждым из пяти её пальцев, с той стороны тонкой горячей кожи, упёрлось по точке — каждая против своего пальца, ровно, как прикладывают ладонь к ладони через мокрую холстину. Она шевельнула мизинцем. Точка под мизинцем двинулась следом. Она перенесла ладонь выше, к лопаткам, — и пять точек пришли туда же, не сразу, словно им пришлось перебираться. Там, где не уместилась бы и детская ладошка, лежала ладонь не меньше её собственной.

Мальчик спал. Морщил нос. Причмокивал, как спят все, кого она принимала.

Она отняла руку. На спинке, в свете огня, ещё миг держались пять бугорков — будто там не сразу поняли, что её уже нет, — и разгладились.

«Кто там?» — хотела она спросить, как спрашивала сотни животов. Не спросила.

Рука стала не своя. Так бывает, когда лезешь в дупло за мёдом, а там тёплое и шевелится. Хотелось обтереть ладонь о подол. Она не обтёрла. Положила обратно: дитя надо было слушать, а слушать больше было нечем.

— Дай его мне, — сказала молодая.

— Пока место не в земле, он не твой, — сказала свекровь. — Мне тоже не дали. И я жива.

Молодая упёрлась локтями и стала подниматься. Под ней на шкуре проступило тёмное. Повитуха быстро, обеими руками, положила ей мальчика на грудь — лишь бы легла. Молодая легла. Обхватила его. Сдвинула холстину с его лица.

Завернула — вынеси.

Свекровь подняла короб.

— Земляное — земле, — сказала она и пошла к порогу.

Повитуха её не остановила. Пусть несёт. Пусть это уйдёт в землю, где ему место, и отпустит его, и под ладонью останется одно дыхание — его. Так её учили. Ничего за тридцать зим она не хотела так, как этого.

Свекровь откинула шкуру на входе. Из темноты потянуло холодом.

— Не дышит, — сказала молодая. Она так и держала край холстины у его лица.

Повитуха была уже рядом. Мальчик лежал у матери на груди тихо и мягко, как не лежат живые, и рот у него посинел. Она просунула ладонь ему на спину, между материнскими руками. Ни вдоха. Ни толчка.

Она повела снизу вверх. Снизу вверх. Она делала это сотни раз и знала, сколько можно ждать, — по тому, как остывает под рукой.

Снизу вверх.

И с той стороны ей пошли навстречу. Изнутри, под её ладонью, кто-то повёл тоже — снизу вверх, тем же нажимом, вслед за её рукой. Два растирания, по обе стороны кожи. Одно её. Другое — нет.

Раз. Ещё раз.

Мальчик вдохнул. Сам, со всхлипом, с хрипом — и закричал, и мать закричала тоже.

Тогда, двадцать две зимы назад, она вынесла, укрыла и сразу отняла ладонь — как учили. Вернулась, а первенец забыл вдохнуть, и она растирала его до света. Одна. С той стороны ей никто не помогал. К утру он перестал.

— Положи, — сказала она, не оборачиваясь и не отнимая ладони.

Свекровь стояла на пороге с коробом, и холод шёл мимо неё в дом.

— Ты сама слышала, что там. Чем дольше оно с ним, тем крепче держит.

— Слышала. Положи. И закрой, дует.

— Сколько ты будешь ждать?

— Пока не задышит один.

Свекровь поставила короб на доску. Опустила шкуру.

— Если помрёт — на тебе.

— На мне.

— Что у него там? — спросила молодая. — Скажи.

— Дышит, — сказала повитуха. Остального она и сама не знала.

* * *

Повитуха стояла на коленях у шкуры, и ладонь её лежала у мальчика на спине, пока не затекло плечо, потом локоть, потом всё, кроме ладони. Отнять руку она боялась: не знала, придут ли с той стороны, если с этой никого не будет. Молодая держала его на груди, спала урывками и, просыпаясь, первым делом сдвигала холстину с его лица.

Он забывал вдохнуть. Раз за ночь, другой, пятый. И каждый раз, когда повитуха вела снизу вверх, с той стороны шли навстречу — и он вдыхал.

Свекровь подкладывала дрова. Грела воду в горшке, обмывала молодую, меняла под ней шкуры, выносила мокрое — молча, звякая подвесками. Один раз сказала: «Ей пить надо», — и сама напоила. Один раз долго стояла над коробом у порога, потом положила на крышку ладонь и сразу отдёрнула.

— Тёплое, — сказала она оттуда. — Остыть давно должно было.

Повитуха не обернулась.

— Пусть.

К исходу ночи с той стороны стало приходить слабее. Не нажимом уже — касанием, короче, легче, будто издали. Повитуха не знала, что это значит. Что мальчик учится сам. Или что тот, с той стороны, выбился из сил, и в следующий раз она поведёт снизу вверх — и опять будет одна.

Всю ночь она боялась этого касания. Теперь боялась, что оно не придёт.

Она не спала. Она слушала.

Серое легло по краю входной шкуры. Мальчик взял грудь — сам, жадно, захлёбываясь, — и всё время, пока он сосал, ладонь повитухи лежала у него на спине. Вдох. Выдох. Вдох. Больше ничего.

Она подняла руку, подождала и опустила на другое место — между лопатками, раскрыв пальцы. Нажала кончиками. Под кожей было только его: тёплое, мягкое, своё. Она выждала, пока мать переложит его к другой груди, и проверила снова. Пусто.

— Теперь можно.

Молодая сдвинула холстину с его лица — уже просто так, по привычке.

Свекровь сидела у огня, уронив руки на колени.

— Тогда, у моего, — сказала она в огонь. — Тоже было?

— Было.

Свекровь подложила полено — так тихо, что подвески не звякнули, — и больше ничего не сказала.

* * *

Она взяла короб и вышла, пригнувшись под притолокой. Короб был тёплым даже через бересту — как спина спящего.

Двор за ночь подёрнуло инеем: плетень, колоду, траву, тропку, которую свекровь натоптала ночью от порога. У кола повитуха разгребла лопаткой мягкую землю, положила короб, засыпала. Вынесла — землёй укрой. Прижала ладонью.

Снизу ответили. Один раз, тихо, в самую середину ладони — тот же нажим, что ночью шёл ей навстречу. И перестал. Сколько она ни держала, больше ничего.

Укрыла — отними ладонь.

Она уже поднимала руку, когда увидела: иней лёг на всё — на старые холмики, на кол, на нижние прутья плетня. Не лёг только в одном месте, в двух шагах. Тёмное пятно, длиной в спелёнутое дитя.

Она знала, чьё там место. Сама клала. С той зимы там и стало протаивать.

Она переставила ладонь.

Земля была тёплая, как живот. Тишина. Толчок. Тишина. Толчок.

Ни вдоха, ни выдоха: вдыхать было некому.

Укрыла — отними ладонь.

Она не отняла.

Дышит — держи.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1