Глава 1: Прогулка
Прогулка
16
0
Мир изменился давно — настолько давно, что сама память о прежнем порядке вещей обратилась в выветренную пыль, и лишь мёртвые города хранили её, как надгробия хранят имена, которых некому больше произнести. Улицы, что некогда дышали тысячами суетливых жизней, тянулись теперь во тьму, теряясь там, где человеческая мысль отказывалась их продолжать. Ветер выл в разбитых проёмах окон — и в этом вое мне чудилось нечто худшее, нежели простое дыхание пустоты: он воссоздавал, с отвратительной точностью, обрывки того прежнего шума, того надменного гула цивилизации, чьи осквернённые останки я теперь миновал. Где-то шумели деревья — чудовищно разросшиеся, взлелеянные отсутствием руки, что некогда их косила, — и ветви их хлестали по ветшающим домам с медленной, методичной неотвратимостью чего-то, что было старше и терпеливее человека. И вдалеке доносились крики птиц — тех единичных тварей, коим суждено было пережить кончину владык земли.
А затем — тишина.
Тишина, которая не была отсутствием звука, но присутствием чего-то иного; пауза, в которой мир словно оборачивался, дабы рассмотреть последнего из бывших хозяев. Ибо не стало более тех, кто звал себя венцом творения, — остались лишь горстка существ, вконец изнурённых катаклизмом, ползающих по обновлённой земле, как ничтожные насекомые, в отчаянной, обречённой попытке отсрочить ещё на один день бесконечность собственных мук. Земля же вздохнула — свободно, глубоко — после долгих веков рабства у требовательного младенца, способного лишь брать, не отдавая ничего, и поднимать вой всякий раз, когда вселенная отказывалась ему подчиняться.
Ветер бил мне в лицо — он словно пытался оторвать от костей саму плоть и заморозить то, что под ней оставалось. Спасала лишь тёплая экипировка: утеплённая парка, зимние штаны, шарф, скрывавший почти всё лицо. Тяжёлое, неудобное облачение — но оно стояло между мной и той холодной, неумолимой правдой, что дышала снаружи.
Я шёл уже не первый день — и даже не первый год, изредка останавливаясь, чтобы перевести дух. Долго задерживаться я не мог: остановка могла оказаться последней. Остановкой, что подарит мне покой.
Покой?
И вот снова оно.
— Ты не устал бороться? Не лучше ли остановиться и признать поражение? — Голос из-за спины был, как всегда, приятен слуху — и именно в этой приятности таилось нечто чудовищное, не поддающееся описанию. — Ты ведь сам хочешь перестать бороться. Да и есть ли смысл?
Я старался не отвечать. Но оно шло за мной с первого дня — шло и не отставало, и потому я сторонился привалов: стоило мне остановиться, как оно усаживалось напротив и заводило разговор, а я... я не мог не отвечать.
— Ты вправду полагаешь, что, не видя меня, сможешь меня не слышать? Но привал будет. Будет и очередной разговор, в котором ты будешь доказывать — прежде всего себе, — что ещё жив. Хотя мы оба знаем: ты мёртв. Мёртв душой — и скоро телом.
— Отстань! — вырвалось у меня, громко, почти истерично. — Я жив. Разве ты не видишь? Я иду вперёд.
— Но куда?
И в самом деле — куда? Быть может, это и есть моя последняя, самая заботливо выстроенная ложь самому себе: идти вперёд и называть это жизнью.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!