Глава 2: Дом, который помнит
Дом, который помнит
16
0
Впереди из мглистой дали проступила деревня — жалкие развалины некогда многолюдного поселения, и взгляд мой невольно сосчитал её мёртвые домины: их было более четырёхсот, четыреста гробниц, выстроенных когда-то живыми руками. Над ними, подобно фронтону храма, зрелся Дом культуры с облупившейся краской, чья былая нарядность теперь могла бы оскорбить самую сытую фантазию — памятник светлому будущему, возведённый посреди темнейшего из настоящих. Мы направились к нему, и я не в силах был бы объяснить, зачем: нас тянуло туда, как тянет к пропасти.
Ветер здесь был несравненно злее, нежели в прочих местах. Он не выл — он гудел, хрипел и рвался из каждого оконного проёма, хлестал дверями, бил ставнями, крошил стены с терпеливой злобой существа, что мстит за что-то непростительно давнее. Всё вокруг казалось мёртвым до последнего волоска — и именно потому, внутренней скороговоркой, словно инстинкт, спасающий зверя при запахе крови, голос в голове твердил: «Надо уходить. Немедленно. Пока не поздно».
— А может, отдохнём? — донёсся сзади тихий, вкрадчивый голос напарника. — Поспи.
Нет. Нет, нет, нет. Здесь явно было что-то не то. Ветер звучал не так, как повсюду, — в его гудении таилось нечто жуткое и в то же время нестерпимо знакомое, знакомое до тошноты, и я не мог понять — не желал понять, ибо предчувствовал, что постижение сие станет последним, что я могу себе позволить. А не понять было глупо: недаром же мой спутник предложил здесь именно отдых — он никогда не говорил ничего просто так.
Подойдя к Дому культуры, я узрел на асфальте множество теней. Они как будто пытались улизнуть прочь от здания — далеко, во всякую сторону, — но бегство их оборвалось, и конец настиг их на самом пороге спасения. А у самого строения, подобно статуям, стояли скелеты людей, частично вросшие в стены: само творение человеческих рук пожирало своих создателей — медленно, без голода, как пожирает то, что не ведает насыщения вовсе.
И вот настал миг, когда из завывания ветра стали проступать звуки — звуки, которые я узнал бы из тысячи: крики о помощи. Крики, молящие о милосердии. Они исходили из каждого дома, но отчётливее всех — от Дома культуры.
Мы обходили тени — не из страха, ох нет; попросту из брезгливости, — и вошли в здание.
— О-о-о, ты хочешь помочь, — вполне спокойно раздался голос сзади.
— Нет. Я даже не хочу заходить, — ответил я, и голос мой дрогнул, выдав натянутую, дурно натянутую струну внутри. — Просто что-то во мне ёкает.
— Тогда может, не стоит? Или ты хочешь закончить всё именно здесь?
Я молчал. И вошёл внутрь.
Повсюду — плакаты о светлом будущем, давно выцветшие до цвета запёкшейся надежды. Пол был усеян каплями засохшей крови. И повсюду скелеты — в разных позах, разной целостности, — но одно объединяло их всех: каждый был частично врос в стену.
— Они заслужили это, — отрезал мой спутник с непоколебимостью, от которой веяло кладбищенским холодом. — Сами вырыли себе могилу. Или, точнее, — построили её. Посмотри: сколько здесь надменности. Сколько эгоизма. Разве они не заслужили того, что с ними случилось? И ведь всё это — по их собственной вине.
— Нет, — сухо ответил я. — Им не дали шанса. Шанса понять, что они совершили.
— Они знали. И закрывали глаза. Вот и конец. Смотри — стена почёта. А-ха-ха. Теперь уже никому это не важно.
Проходя дальше по коридору, я ощущал, как крик о помощи становится громче, плотнее, ближе, — как будто он жил здесь отдельно, в этих стенах, и ждал нас. Зайдя в комнату, мы увидели мальчика — исхудавшего, с сильными травмами, — сидевшего у стены.
— Вы пришли помочь? — наивно спросил ребёнок. — Мне страшно. Ночью здесь чьи-то голоса.
Я присел возле него.
— Давно ты здесь? Ты потерялся? Где твои родители?
Вопросы сыпались из меня, покуда не открылось — открылось медленно, как открывается гроб, — что мальчик пожирается домом заживо.
— Пожалуйста, помогите, мне больно, мне страшно, — он переходил на плач; его исхудавшее тело дрожало мелко, как дрожит осиротевший зверёк.
Достав из рюкзака тёплый плед, я накинул его на мальчика и присел рядом.
— Ты понимаешь, что с тобой случилось? — постарался я мягко расспросить его. — Давно ты тут?
Мальчик всхлипнул.
— Не знаю. Помню, как все побежали и… — он запнулся. — Были крики. Грохот. Потом всё замолкло. Я упал и не мог встать.
— Он здесь с самой катастрофы, — раздался сзади сухой голос. — Он прирос. Мы не сможем ему помочь.
И сзади мне протянули пистолет.
— Нет. Нет, нет, нет, — мой голос сорвался. — Я не могу. Это их метод. Не мой.
— Как знаешь, — так же тихо отозвался тот. — Но ты обрекаешь его на вечные мучения.
Мальчик смотрел на нас заплаканными глазами.
— Помогите. Прошу.
Я осмотрел его: тело мальчика уже в доме процентов на тридцать — вытащить его значило бы просто убить, только медленнее и с оскорбительной жестокостью. Достав из рюкзака шоколадку, я протянул её ему. Он жадно схватил и, открыв, стал есть, словно последний голодный человек на земле.
— Спасибо, — его голос стал чуть спокойнее. — Вы единственный человек, которого я видел с тех времён. Вы путешествуете с кем-то?
Что? В голове у меня промелькнула мысль — острая, как заноза: почему он обращается только ко мне? С кем я путешествую?
В голове всё поплыло; картинка потемнела по краям, и в последнюю секунду рука сзади подхватила меня, не давая упасть. Я помотал головой, пытаясь развеять дурные мысли.
— Мне надо подышать воздухом. Побудь ещё немного здесь, — и я пошёл к выходу, сам не узнавая собственных шагов.
— Прошу, нет, не оставляйте меня тут одного! — мальчик заплакал, заскребся, сорвался в истошный крик. — Прошу! Помогите!
Дверь закрылась за мной. Крики позади терзали мою душу — до тех пор, покуда внезапно не смолкли.
Я стоял на улице, вытащил сигарету — и понял, что нет зажигалки.
— Чёрт.
Хлопнула дверь сзади — и рука спутника протянула мне зажигалку. Я закурил и вернул её.
— Мы должны были закончить его страдания, — тихо прозвучал голос за моей спиной. — Ты же понимаешь, что мы не могли помочь?
— Понимаю, — прозвучало в ответ мокрым, надломленным эхом. — А ты сделаешь так же и со мной — в конце дороги?
— Только тогда, когда ты попросишь.
«Он видел только меня, — не отпускала мысль, раскалённая и въедливая, как лихорадка. — Он обращался только ко мне. Почему он не видел моего спутника?»
— Мальчик был напуган и вряд ли понимал, что происходит вокруг, — заметил тот. — Удивительно, что он тебя-то заметил.
Докурив, мы двинулись дальше. И в завывании ветра родился новый крик — крик того, кого мы не спали.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!