Глава 1: Глубина

Глубина

38

0

ДПот Денис Пожидаев
Поделиться

Без воды чаша оказалась глубже, чем Ирина её помнила. Двенадцать лет она простояла на этом бортике со свистком и всё это время видела дно сквозь воду, зеленоватое и близкое, с чёрными полосами дорожек, которые ломались от каждого гребка. Теперь полосы лежали на кафеле прямо, у стенок белели известковые потёки, и до дна было так далеко, что хотелось отступить от края. На плитке у её ног, как и раньше, стояло «2,20».

Комплекс закрыли на ремонт в мае, секцию вместе с ним, и откроют ли её снова, никто не обещал. За лето плиточники переложили глубокую часть и поставили в торцевую стенку новые фонари, и теперь работы принимали: от подрядчика Егор, от спортшколы Ирина, которую позвали как человека, знавшего эту чашу лучше всех. Вентиляцию ещё не запускали. Воздух в зале стоял неподвижный и тяжёлый, пахло затиркой и старой хлоркой, въевшейся в швы. Под потолком горела половина ламп.

Егор работал внизу, на пятой дорожке, ближе к середине чаши, и продвигался к глубокому торцу. Он простукивал новую плитку резиновым молотком и обводил маркером те, что отзывались пусто. Стук поднимался из чаши глухо и возвращался от стен с запозданием. Светлана, уборщица комплекса, шла по правому бортику от мелкой части с ведром и смывала серую пыль, оставшуюся после плиточников. Ирина стояла на торце, у шестой тумбы, с актом в папке и сверяла номера фонарей.

Лестница из нержавейки висела в правом углу, сразу за шестой тумбой. До дна она не доставала: её ставили для воды, и утром Егор спрыгнул с нижней ступеньки.

— Ирина Павловна, пятую пока не подписывайте, — сказал он снизу, не поднимая головы. — Тут три пустые. Я обвёл.

— Перекладывать-то ваши будут.

— Мои и переложат. А то отвалится под водой, кто полезет? Я плавать не умею.

Светлана засмеялась на своём бортике.

— Откроемся, научу, — сказала Ирина.

— Не, я лучше по дну.

Он обвёл ещё одну плитку, выпрямился, потёр поясницу и посмотрел на торцевую стенку.

— Светлана Ивановна, киньте щётку, если не жалко. Там на фонаре затирка присохла.

Светлана была на правом бортике чуть позади него. Она стряхнула щётку над ведром и бросила её с края, снизу, без размаха. Бросок вышел длинный и вкось. Лёгкая пластмассовая щётка прошла у Егора над плечом, дальше, к торцу, в правый угол, и у самой стенки, чуть ниже края, разом потеряла скорость. Она не повисла. Она опускалась дальше, но медленно и ровно, щетиной вниз, не кувыркаясь, и легла на дно у стенки под шестой тумбой, рядом с лестницей, без стука.

— Это что было? — сказал Егор.

Ирина видела только конец. Щётка летела прямо к ней, под ноги, и сверху падения было не разобрать: она просто оказалась внизу как-то слишком тихо.

— Отскочила.

— От чего? — Светлана смотрела вниз, держа ведро на весу. — Она ни обо что не стукнулась. Она в воздухе встала. Вон там, под самым краем.

Егор хмыкнул и направился к торцу за щёткой. У перекладины, которой кончалась его полоса, нога у него отяжелела. Он, видно, решил, что наступил в непросохшую грунтовку, и шагнул ещё раз, сильнее. На этом шаге он остановился и посмотрел себе под ноги, на ботинки на сухом кафеле. Потом поднял ногу, как поднимают её из глубокого снега, и поставил обратно. Он провёл рукой перед собой. Ниже груди ладонь шла тяжело, а выше двигалась как обычно, и он несколько раз провёл ею вверх и вниз через одно и то же место.

— Тут что-то есть. По грудь. Как в воде, только сухо.

Ирина смотрела на его руку. Опускаясь ниже груди, рука замедлялась, и рукав куртки шёл за ней с опозданием. Всю жизнь Ирина смотрела на людей, стоящих по грудь в воде, и узнала это раньше, чем успела подумать.

— Егор, выходи. Спокойно. К лестнице.

И Светлане, не оборачиваясь:

— Звоните сто двенадцать.

— А что я скажу?

— Что человеку плохо. Звоните.

Егор повернулся к лестнице. Она была справа, в углу у стенки, в нескольких шагах, и он пошёл к ней так, как пошёл бы любой, кто хочет выбраться из бассейна, напрямую. Ноги поднимались тяжело. На полпути он приподнял подбородок. У самой лестницы протянул руку к нижней ступеньке, но рука двигалась медленно, будто её держали за рукав, и не дотянулась.

Потом он открыл рот.

Ирина ждала звука и не услышала. Рот у Егора был открыт, грудь под курткой дёрнулась раз и другой, и ничего не вошло: ни хрипа, ни кашля. Голова запрокинулась. Руки ходили вниз и в стороны, снова и снова. Этому Ирину учили на первом же курсе, и потом она сама рассказывала это младшим тренерам у плаката в тренерской. Тонущий не кричит. Он запрокидывает голову и давит руками вниз, будто лезет по лестнице, которой нет, и со стороны кажется, что он балуется.

Егор лез вверх. Над ним был сухой воздух зала, белые лампы и её лицо.

— Сто двенадцать, — сказал в телефоне у Светланы спокойный женский голос. — Что у вас случилось?

— Человек не может дышать. В бассейне.

— Он в воде?

Светлана посмотрела вниз.

— Воды нет, — сказала она.

Он был теперь почти под Ириной, ниже края и чуть дальше вытянутой руки. Ложиться на край и тянуться к нему она не стала: под краем, у самой стенки, было то, во что ушла щётка. Она сорвала с кронштейнов спасательный шест. Шест висел на стене всегда, крашеный, с петлёй на конце, и снимали его только на учениях. Ирина опустила петлю к Егору. Шест на полпути пошёл туго, и чем ниже, тем туже. Егор нашёл петлю рукой, не глядя, и вцепился в неё.

Ирина потянула его к себе, к краю и к лестнице, куда двенадцать лет на учениях тянула всех, кто хватался за этот шест.

Шест подавался плохо. Егор сдвинулся к стенке, совсем немного, и остался внизу, под краем. Он упирался ногами и пытался отступить, от стенки и от лестницы, а она тянула к себе, и они тянули друг против друга, и его лицо было теперь совсем близко от её ног.

— Не к стенке! — закричала Светлана. — Ира, не к стенке! Там выше!

— Что?

— Щётка у лестницы под самым краем встала! А у него по грудь было, вон где он встал! И к лестнице пошёл и с головой ушёл! В углу выше! Тяни вбок, от лестницы!

Ирина видела только его лицо, запрокинутое, белое, с открытым ртом, прямо под краем. Сверху всё было ровное: плитка, полосы, человек. Светлана стояла сбоку и видела высоту.

Спорить Ирина не стала. Она отпустила натяжение, и Егор сразу отступил от стенки на полшага, сам, всё ещё не дыша. Ирина повела шест влево, совсем немного, вместе с его рукой. К лестнице шест не шёл. Влево, к пятой полосе, он вдруг подался легко. Этого ей хватило.

— Егор! Держи. Влево. Влево и от стены.

Она пошла по торцу влево, от шестой тумбы к пятой и к четвёртой, перехватывая шест, и теперь тянула его вбок, вдоль стенки. Егор переставил одну ногу, всей тяжестью тела, потом другую. Рука на петле побелела.

Вдох она услышала раньше, чем разглядела его лицо: громкий и рваный, со скрипом. За ним сразу второй, и Егор закашлялся, сухо, сгибаясь над шестом.

— Не нагибайся! Голову не опускай! Стой прямо!

Он выпрямился и кашлял стоя, держась за шест обеими руками.

— Иди. Ещё влево. И от стены.

Он пошёл наискосок, от торца и от лестницы, а Ирина шла по бортику дальше, к левому углу, и шест тянулся за ним, пока Егор не вышел на вторую полосу и не отошёл от стенки на всю длину шеста.

— Руки подними. Как?

Он поднял руки, опустил, поднял.

— Легко, — сказал он. Голос у него был чужой, сиплый.

— Отпускай шест. Иди к мелкой. По полосе.

— Сто двенадцать, вы на связи? — спрашивал телефон.

— Вышел, — сказала Светлана. — Дышит. Да. Стоит.

Мелкая часть кончалась широкими ступенями во всю ширину чаши. Егор пошёл к ним по второй полосе, вверх по дну, которое поднималось ему навстречу. Ирина свернула с торца на левый бортик и шла рядом, с шестом в руках, хотя Егор за него больше не держался. По ступеням он выбрался на четвереньках, дошёл до скамейки у стены и сел.

Скорая была в пути. Светлана сказала об этом два раза, сначала Ирине, потом Егору, и села рядом с ним, не выпуская телефона. Ирина поставила шест к стене. Руки у неё дрожали, и она взяла одну другой.

С трубы под потолком, над серединой чаши, сорвалась капля, и все трое проводили её глазами. Капля блеснула под лампой и щёлкнула о дно.

Егор сидел, упершись руками в колени, и дышал ртом, громко, будто проверял каждый вдох.

— Откройте на улицу. Пожалуйста.

Ирина надавила на ручку аварийного выхода. За дверью был тёмный задний двор, мокрые листья на асфальте и фонарь над гаражами. С улицы потянуло холодом. Егор встал, дошёл до двери и сел на порог, лицом наружу. Ирина села рядом.

Оглянувшись, она увидела пустую чашу под лампами и щётку с синей щетиной на дне, у торцевой стенки, там, где та легла. Сегодня за ней никто не пойдёт.

— Вы мне кричали к лестнице, — сказал Егор, не поворачиваясь.

— Кричала.

— Я слышал.

Ирина положила ладонь ему на спину, между лопаток, как клала детям, которые хлебнули воды на дорожке. Спина под ладонью поднималась и опускалась, и Ирина не убирала руку, пока во двор не въехала скорая.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1