Глава 1: Уголёк утони

Уголёк утони

66

2

ВФот Виктория Феоктистова
Поделиться

В нулевые, когда в киосках Роспечати рядом с кроссвордами и телепрограммами продавались журналы «Оракул» и «Мистические истории», а под окнами серых панелек дети находили черные свечи и перевязанные лентами куколки, которыми потом играли, и в нашем городке не прекращалась мода на мистику. Народ верил в сглаз, порчу, черных кошек, бабок у подъезда с поганым языком. Но по-настоящему, так, чтобы всерьез, этим занимались немногие, и уж точно никто не знал, что этим занимаемся мы. Моя семья ладила воду для близких. Я не помню, когда впервые увидела, как это делается, потому что, кажется, просто всегда знала порядок действий. Бабушка, а затем и мама набирала стакан воды, добавляла щепотку соли крест-накрест, поджигала спичку, и пока та догорала, над водой шептался заговор. Он всегда начинался с одних и тех же слов-ключей:

Из дверей во двери,
Из ворот в ворота,
Матушка Заступница
Мать Пресвятая Богородица,
Спаси и сохрани,
Умойся водой, утрись пеленой,
Все жилы, все суставы...

А дальше шло перечисление всех тех, кто мог сглазить: мужик-лоборик, баба-самокрутка, девка-простоволоска, — и после каждого имени следовало уголёк утони. Спичка догорала, ее бросали в воду, и если та падала на дно стакана, значит, сглаз был, а если оставалась на поверхности, значит, обошлось. Потом заговаривающий набирал эту солоноватую воду в рот, и, незаметно подкравшись к тому, на кого ладили воду, брызгал в лицо. Человек вздрагивал и пугался, и именно испуг снимал сглаз.

В нашей семье это называли не даром, а породой, которой особо не хвастаются, ее либо принимают в себе, либо она тебя съедает. Передавалось это от матери к дочери как нечто само собой разумеющееся: не ремесло и не профессия, а привычка, как то, что делают, когда просят, и о чем не говорят с окружающими. Некая семейная тайна.

Еще мать гадала при любом удобном случае: на святки, уставшая с работы, во время болезни и от скуки. Она брала обычные игральные карты и делала расклад. Таро в доме не держали, потому что в то время, таро считалось не игрушкой, какой его продают сейчас, а вещью, которой опасались. Взять в руки таро означало вступить в мгновенную связь с темными силами. Поэтому гадали на игральных, и для гадания обязательно брали новую колоду. Если колодой уже пользовались, на ней, чтобы карты обнулились, должна была посидеть девственница, так мне объясняла мать, и я долго думала, что это такое же правило, как вымыть руки перед едой. Просто делаешь и все. Я выросла среди этого и, наверное, потому долго не замечала, насколько все это диковинно.

Двор, в котором я выросла, был обычным, с серыми пятиэтажками, ржавыми гаражами и обрубленными тополями, а летом мы сидели на трубе вдоль палисадника у подъезда, и рассказывали байки про чёрную руку, про гроб на колёсиках. Или истории про цыганскую магию, и про волшебный столб, не разрешающий пройти улицу до конца после полуночи. Я слушала и запоминала, мне казалось, что страшные истории, как валюта, которую можно обменивать на внимание. Особенно мамы. Когда я подросла, то стала приносить в дом приукрашенные истории, например, про женщину в старинной одежде, встреченную мной средь бела дня, или про бабку, исчезнувшую, стоило мне только отвернуться, и мать всегда заворожённо слушала и просила рассказать ещё. Мне было приятно, что она так внимает, и что в нашем доме страшное — это то, о чём интересно вести беседы. Так я и жила. Верила, но как-то не всерьёз, как верят в то, что, если наступить на трещину в асфальте, то мама умрет. Это было частью мира и частью языка, на котором говорили в нашей семье, и я этим пользовалась, гадала подружкам, раскладывала на парня и на ближайшее будущее. Мне казалось, что я просто играю. А потом умерла бабушка.

Она ушла в ноябре, незадолго до своего восьмидесятилетия. После этого я стала чувствовать нечто зловещее. В бабушкиной комнате было пусто, то есть там оставались вещи: массивная кровать, швейная машинка Зингер, ажурный тюль и пыль в выемках дощатого пола, но не было прежнего ощущения жизни. Однажды зайдя в ее комнату, я краем глаза заметила как крышка Зингера приподнялась. Я проморгалась и пулей вылетела прочь. В эту же ночь она мне приснилась.

Почини швейную машинку, - шептала бабка мне на ухо. Я проснулась в поту, и в этот момент ветерок обдул мне лицо.

Я рассказала сон маме, и та заявила, что действительно машинка сломалась накануне бабушкиной смерти. С того дня я знала, кто звонит, до того, как поднимали трубку, знала, что скажет учительница, прежде чем она размыкала свои морковные губы, знала, что автобус опоздает. Потом это стало серьёзнее: я предчувствовала чьи-то ссоры, падения и болезни, и они случались. Я не хотела этого и не просила, оно просто приходило, как радиоволна, которая проникает сразу же в мозг. А потом я поняла, что это не только знание, но ещё и влияние. Если я чего-то очень сильно хотела или очень сильно не хотела, это случалось, не всегда, но достаточно часто, чтобы я начала опасаться собственных мыслей. Я научилась не думать, научилась говорить «пусть всё будет хорошо», даже когда хотела сказать другое, и научилась молчать. Но иногда у меня не получалось.

С Лидкой мы учились в одной группе. Она была из тех девочек, которые всегда чуть лучше тебя, не настолько, чтобы ненавидеть, но достаточно, чтобы раздражаться. Она занималась танцами, и у нее это хорошо выходило. Перед городским конкурсом Лидка позвала нас с девчонками к себе, в съёмную квартиру на тусовку. Нас было немного, играла музыка, кто-то пил дешёвое вино, кто-то танцевал. Лидка в какой-то момент попросила: А погадай мне, ты же умеешь.

Я по привычке достала карты. Выпала комбинация, от которой у меня завибрировало где-то в солнечном сплетении, всегда было неловко в моменты, когда выпадало не очень, как будто ты в этом сам виноват. Дама пик легла рядом с девяткой пик и тузом пик, а в наших раскладах это означало либо смерть, либо тяжёлую травму. Я это знала с детства, как таблицу умножения, и в этот момент, глядя на карты, я почувствовала то же самое, что чувствовала всегда, когда знание приходило само.

Она заглянула через плечо и спросила: Ну что там? Давай быром, а!

И я с раздражением сказала громко вслух, перекрывая музыку: Тебе выпадает травма, берегись мадама!

Все засмеялись, Лидка не очень-то засмеялась: Ну спасибо, подруга.

Я собрала карты, убрала колоду в сумку и уже отвернувшись, не глядя на неё, шепнула себе под нос: Чтоб ты ног не чуяла, коза.

Я не придала этому значения. Я вообще не думала, что это заговор, это была просто фраза, какие все болтают. На следующий день Лидку сбила машина. Ей сильно повредило колено, раздробило что-то в суставе, и врачи сказали, что о танцах можно забыть.

Я начала считать. Соседка, с которой был затяжной конфликт, она же бывшая полицейская, угрожавшая нашей семье пистолетом через дверной глазок, умерла от приступа в подъезде. Одноклассник, домогавшийся до меня в школе, погиб в ДТП. Парень, с которым у меня была симпатия, через недолгое время после ссоры был найден мёртвым под мостом. Я не помню, что именно я говорила соседке, однокласснику и бывшему, может, и не говорила вовсе, может, это было просто в мыслях, но я помню, что чувствовала, когда был последний контакт, и вот это чувство всегда было одинаковым, как будто что-то открывалось, неведомое мне. Список рос, и с каждым пунктом мне становилось всё страшнее. Я не понимала, где кончается совпадение и начинаюсь я?

Затем добавилось ещё горе. Моя младшая сестра, которая увлекалась астральными выходами и неоднозначным творчеством, умерла в тридцать от болезни, настигшей её внезапно и не поддавшейся никаким антибиотикам и объяснениям целого консилиума врачей после её вскрытия. Накануне смерти я застала её за стаканом с водой и догорающей над ним спичкой.

Я для себя. Что-то плохо себя чувствую в последнее время, - ни капли не смутилась она.

А перед этим я как назло написала рассказ про семью, в которой умирает младшая сестра. Я до сих пор не знаю, зачем я его написала.

Я давно на гадаю, но при этом не могу перестать быть собой. Я теперь стараюсь не думать об этой неведомой силе, через боль прошлого продолжаю писать рассказы, направляя свою энергию в эту стезю, как в громоотвод. Но иногда я все же ловлю себя на том, что шепчу под нос что-то, когда злюсь на незнакомого человека в автобусе.

Сегодня я дописала этот рассказ. Сохранила файл, закрыла ноутбук и пошла на кухню, меня замучила жажда. Набрала стакан из-под крана и глотнула.

Тьфу, вода какая-то... солоноватая. Хм, как будто... как будто... От догоревшей спички с солью. - плюнув в раковину, подумала я, взгляд мой упал на отражение в зеркальной поверхности крана. Обернувшись, и заметила, что дверь в бабушкину комнату приоткрыта.

Оттуда прохрипело нечто.

Из дверей во двери, из ворот в ворота...

 

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1