Глава 2: Черная вода
Черная вода
16
2
В ту ночь разразилась страшная гроза. Небывалая, как сказала бабушка. Она куталась в пуховую шаль, не отрывала глаз от окна и крестилась. Я присел на скамейку, с сожалением выглянув на улицу. Ветер гнул деревья, прижимая к земле тонкие, гибкие стволы. Река напротив дома текла бурным потоком, выходя из берегов, расплескивая черную воду на яркую, зеленую траву.
– Ох, Коленька, – проскрипела бабушка, покачав головой, – Не к добру гроза.
Я дернул плечом, посмотрев на свою машину. Если она пострадает от этой чертовой грозы, то уж действительно, не бывать добру.
– Бабушка, ну июньская гроза – это же не новость. Бывает, – я поднялся, хлопнув руками по коленям, поставил чайник на печку, и схватил со стола бумаги, – Ты подписала?
Марина Сергеевна повернулась к внуку, слеповато сощурилась. Посмотрела на бумаги, будто видела их впервые.
– Нет, Коленька. Я не нашла очки, не смогла прочитать. Давай уж завтра.
– Бабушка, если ты не подпишешь здесь, то у тебя могут увести все накопленные деньги. Ты должна защищать свои сбережения, – я бросил быстрый взгляд на буфет за спиной Марины Сергеевны. Очки лежали на стеклянной полке, надежно спрятанные за красивым, пузатым чайником.
– Не нравится мне погода, Колька. Пойду помолюсь, – бабушка вышла из комнаты. Раздражение поднималось с каждой минутой, с каждым ударом грома. Одна подпись и я смогу закрыть свой долг перед теми страшными людьми. Я не мог вернуться в город с пустыми руками.
Новая вспышка молнии осветила комнату, а за окном стало светло, как днем. Я сжимал волосы на затылке, чувствуя подкатившую тошноту. Пытался выровнять сбившееся дыхание, но ничего не помогало. Тревога усиливалась вместе с дождем. Крупные капли били в окно с такой силой, что я удивлялся, как стекло оставалось целым. Тяжело вздохнув, я подошел к окну. Новая, особенно яркая вспышка вырвала из темноты реку. Ровно на один удар сердца, на одно краткое мгновение я увидел ее, прямо у черных вод.
Она стояла по колено в реке, бледная, с длинными, спутанными волосами. Белая рубашка колыхалась на сильном ветру, но она будто и не замечала разбушевавшейся природы.
Время замерло. Застыла новая вспышка, разрезав небеса. Я прижался лицом к стеклу, не в силах оторвать взгляд от девушки. Тело отказывалось слушаться, руки безвольно повисли. Она смотрела на меня, прямо в глаза, сквозь спутанные волосы мерцали ее зрачки.
Новый раскат грома прозвучал, как выстрел. Вновь застучал по крыше дождь, зашумела река, и я вернул себе свое тело. Девушки не было в реке, не было возле дома. Ее никогда и не было. Я тяжело привалился к стене, провел рукой по лицу, стирая наваждение. Иногда собственный разум жестоко шутил со мной, рисуя жуткие образы. Но никогда еще мне не приходилось испытывать это странное, липкое чувство. Когда чужие глаза смотрят в самую глубину, видят тайны никчемного сердца.
Уже лежа в кровати, разглядывая трещины в потолке, я смог успокоить учащенное дыхание. Я ведь и не хотел ехать в деревню. Не был здесь уже лет пятнадцать с той самой последней грозы. В ту ночь произошло много плохого, и я не хотел помнить об этом, забывал каждый день, но вспоминал ночами.
Я уехал, сбежал с родителями в город. И спустя много лет, задолжав крупные деньги, не нашел иного выхода. Только вернуться сюда, к старой бабушке, обманом забрать ее накопленные средства. Я клялся себе, что обязательно все верну, даже вдвойне. Но чувство отвращения не покидало даже сейчас, в темноте и одиночестве. Оно скручивало внутренности, лишало сна, мешало жить.
Дождь стал тише, гром больше не взрывался раскатами, и ночь наполнила дом скрипами сырого дерева, движением влажной, пыльной ткани на ставнях. Проваливаясь в беспокойный сон, я почувствовал легкий запах тины, услышал звук капающей воды. Совсем далекое, едва слышное журчание воды становилось громче, будто кто-то лил воду на окно.
Я вырвался из сна резко, почти болезненно. Тело было ватным, руки же казались неподъемными. Я слепо водил глазами по комнате, натыкаясь на непроницаемую тьму. Даже луна не заглядывала сквозь окно.
Из тени в углу послышался тихий плеск, запах тины стал сильнее. Я скосил глаза, и закричал. Нет, хотел закричать, но изо рта вырвалось только влажное бульканье.
У изножья кровати стояла та самая девушка. С нее лилась вода, и в комнате стало мокро и холодно. Капли воды срывались с черных волос, стекали ручейками по обнаженным, серым рукам. Я не видел ее лица, и не хотел. Я боялся узнать это лицо.
Зрачки мелькнули красным, заныла моя челюсть, а сердце забилось с такой скоростью, что могло пробить грудь и упасть прямо к ногам гостьи.
Она просто стояла, истекая водой. Ее грудь не вздымалась, она молчала. Но я чувствовал взгляд, приковавший меня к кровати. Девушка шевельнулась, а я закричал. Меня будто сунули под ледяную воду, когда моей руки коснулись холодные, влажные пальцы. Тихий смех – удар ладони по воде, и вода сомкнулась над головой.
Я открыл глаза, с испугом осмотрел комнату, и уронил голову на подушку. Всего лишь сон. Тяжелый, болезненный. Подброшенный предателем – мозгом. За ночь распогодилось, и теперь яркое солнце заглядывало сквозь пыльные занавески. Я откинул одеяло, спустил ноги на пол, и ступил босыми в большую лужу на полу. Вскинув голову, я внимательно вгляделся в деревянные балки под потолком. Неужели протекает крыша? Только чья? Я вспомнил о жутком сне, но передернул плечами. Такое со мной не в первый раз. И всегда находилось разумное объяснение моим видениям. Вот и сейчас, я заметил тонкую, влажную полоску на черном дереве.
Я вышел из комнаты, бросил быстрый взгляд на бумаги на столе, с сожалением отметив, что подпись бабушка так и не поставила. Собственная жизнь казалась ценнее каких-то денег. Бабушка все равно завещает все мне. Какая разница, когда я получу деньги?
– Бабушка! Подпиши бумаги, и я поехал. У меня много дел, – я без стука зашел в комнаты бабушки. Замер, пораженный увиденным: мокрое одеяло комом лежало на полу. Черная, грязная вода блестела в углах комнаты, на окнах виднелись бурые потоки, на подушке лежал цветок. На негнущихся ногах, с комом в горле, я подошел к кровати. Мне казалось, что бутон раскрылся с моим приближением. Будто пасть зверя, ждущего добычу. Ромашка, ровно тридцать лепестков, смятый, изломанный стебель. Она лежала на мокрой ткани, утонув наполовину. Я затаил дыхание, осторожно коснулся желтой середины цветка. Голову пронзила страшная, резкая боль, и я услышал голоса, а перед глазами непроницаемая темнота:
«– Коля, ты любишь меня? Ромашка сказала, что нет, – голос надтреснутый, на грани истерики. Шелест ткани – рука, вцепившаяся в рубашку.
– Люблю, Катька! Люблю!
– Не уезжай. Останься. Женись на мне. – Девушка говорила тихо. Даже листья вокруг шелестели громче.
– Не могу, любимая, – поцелуй в щеку, тихий вздох, – Нет у меня ничего. Я ничего не могу тебе дать.
– Мне и не надо ничего. Мне только ты нужен.»
Я рывком вернулся в настоящее, сжимая израненный цветок чертовой ромашки. Лепестки осыпались на пол, закружились в луже. Я укусил себя за губу. Острая боль вспыхнула искрами перед глазами, и все исчезло. Вокруг чистая, прибранная, пустая комната. Я осел на пол, зажмурился, и задышал по счету. Вдох на четыре, задержал дыхание на семь, выдохнул на восемь. Повторил. Медленно, тяжело, но я смог вернуться в сознание, унять тревогу и страх, охвативший меня. Откинул голову, посмотрел в потолок. Я никогда не избавлюсь от своего личного кошмара, сколько бы лет не прошло. Я всегда буду вспоминать Катю, ее нежную любовь, и свой эгоизм. Катя – единственная, кто любил меня не за что-то, а вопреки. И сейчас, вновь услышав ее голос, я боялся, что потеряю рассудок. Я смотрел в стену, и надеялся, что все-таки сохранил его.
Полуденное солнце нещадно жгло кожу, плавило землю, а ведь это только первая неделя июня. Я мрачно смотрел на бурную воду, бросал камни и старательно отводил взгляд от самодельного пирса со сломанными досками. Именно там, пятнадцать лет назад я потерял часть своей жизни. Нес груз вины все эти годы, избегал воспоминаний, но они преследовали меня. Где бы я ни был, я всегда чувствовал незримое присутствие Кати – смешной девчонки, так сильно влюбленной в меня. Я смотрел на реку, видел, как девочка бежит по пирсу, закрывая лицо руками. Воспоминания жгли грудь, но я уже не мог остановиться:
«Она не видела ничего, кроме стены дождя. Река вышла из берегов, проливая черную, как кровь, воду. Она бежала, падала, но не могла остановиться. Он стоял у кромки леса, звал ее, но не мог перекричать дождь. Он всего лишь поцеловался с Ленкой, да и то на спор на деньги, для них, но Катя пришла на поляну так не вовремя. Он никогда не забудет взгляд, полный печали. Не может быть у человека внутри столько боли! Но Катя всегда была другая. Смеялась громче других, плакала горче, чувствовала больше. Она сорвалась с места, едва он успел увидеть ее. Всхлип, и она скрылась за деревьями. Он мог все исправить, мог догнать ее, но не стал. Почему?»
Почему? Почему он не спас ее? Не догнал, не прижал к себе? Никто не знал, что вода подмыла подпорки пирса, что река в ту ночь будет такой бурной, что ее воды унесут Катю.
Когда я вырвался из своей боли – я увидел девушку. Ту же девушку, которая прошлой ночью стояла в реке. Та же белая рубашка, те же черные волосы. Я смотрел на нее, чувствовал разлившееся в грудь чувство тяжелой тоски, и мир раскололся. Замер. На землю обрушился ураган. Он рвал реальность на куски, бросал лоскуты на проминающуюся под его силой траву. И она стояла, среди ярости целого мира, истекая водой. Сквозь черные пряди с запутавшимися в них водорослями виднелись красные, голодные и дикие глаза. Нет. Это не Катя. Это чудовище, принявшее ее облик. Утопленница, как сказала бы бабушка. На краю сознания вспыхнули ее слова: «Коленька, русальная неделя, не ходи к воде». Но он пошел, хотел похоронить свои чувства? Или отдаться им?
И река сомкнула над ним свои воды, окрашивая в черный прежний мир. И бледная рука, давившая на грудь, дрогнула, когда из кармана выплыл белый цветок, с тридцатью лепестками.
…Вдох на четыре, выдох на восемь.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!