Глава 2: 2. «У меня есть всё, что надо». Лев.
2. «У меня есть всё, что надо». Лев.
28
0
Тишина разбудила меня раньше будильника. Дни мои теперь были заполнены абсолютной звонкой тишиной природы за окном, к которой так сложно было привыкнуть после напряженной тишины города, всегда чем-то нарушаемой — гулом машин за окном, шагами соседей сверху. Единственные звуки, которые были слышны мне — это неравномерное потрескивание в печи: остывали вчерашние дрова, прощаясь с теплом. Я лежал с закрытыми глазами, не двигаясь. Холодный воздух спальни щекотал лицо, но под толстым одеялом, сшитым еще бабушкой, тело хранило уютное тепло. Я глубоко вдохнул. Пахло деревом, чуть морозной сыростью и… да, бумагой. Всегда бумагой. Этот слабый, пыльный запах старых страниц был фоном всей моей жизни здесь, в бабушкином доме.
Впрочем, все ухищрения оказались напрасными — Мотя впрыгнул на кровать и стал бодать меня в шею и плечо. Не знаю, как он это понимал — по дыханию что ли? — но ни разу у меня не получалось притворится спящим и продлить утреннюю негу. Да уж, время кормить кота!
Я скинул одеяло, сел на край кровати. Пол под босыми ногами был ледяным. Я нащупал грубые шерстяные носки, аккуратно натянул их. Я не зажигал свет, пройдя по знакомому маршруту из спальни в небольшую прихожую, а оттуда — в главную комнату, служившую и гостиной, и кухней. Мотя старательно мешался под ногами и басовито урчал. Окно, затянутое ночным бархатом, постепенно проступало из мрака, очерчивая квадрат чуть менее черного пространства. Рассвет ещё только намечался.
Я достал ручную мельницу, насыпал горсть зерен…
— Мяф! — недовольно пробасил Мотя, вставая на задние лапы и вытягиваясь во всю длину своего мохнатого рыжего тела.
— Да, приятель, неправ спросони, — ухмыльнулся я, почесывая подставленную голову. — Сейчас исправлюсь.
Молоко перекочевало из холодильника на стол, и вскоре Мотя самозабвенно лакал его из миски.
— Теперь после важных кошачьих дел можно и к человеческим глупостям приступить, — сообщил я вслух. И кот мурлыкнул что-то одобрительное в перерывах между чавканьем.
Ручка мельницы вращалась с глухим, размеренным скрежетом. Запах — сначала еле ощутимый, сухой, потом, по мере помола, насыщенный, горьковатый – разлился по комнате. Всыпав порошок в турку, я добавил щепотку соли, долил холодной воды из кувшина и поставил на самый маленький огонь. Теперь оставалось ждать.
Прислонившись к притолоке, я смотрел в окно. Сначала в стекле отражалась только моя темная фигура и голубоваты язычок пламени. Но постепенно, минута за минутой, чернота за окном начала меняться. Она стала глубокой, бархатно-синей, затем по краю горизонта проступила тонкая сиреневая кайма. Снег, укрывавший двор и дальнее поле, видневшееся поверх забора, из черной пустоты превратился в синее марево, а потом, когда сиреневое зарево поползло вверх, в розовое, перламутровое покрывало. Я наблюдал, как всегда, за этим преображением, чувствуя, как вместе со светом возвращается спокойствие, ощущение контроля. Здесь, в этой тишине, я был хозяином своего мира. Никаких неожиданностей. Только я, кофе и наступающий день.
Когда кофе начал подниматься пеной к самому краю, я снял турку, дал ей секунду отстояться и перелил в толстую керамическую кружку. Тепло первого глотка разлилось по груди. Я взял с полки потрепанный блокнот и откинул обложку.
— Что у нас сегодня? Так-так… Деревня Ключи — «Крутые наследнички» Донцовой для тете Лиды и «Тимур и его команда» для ее внука, Сережи. Село Горелово — томик Мандельштама для Семёныча…
Мотя запрыгнул на второй стул у стола и принялся самозабвенно умываться. Я протянул руку и почесал его за ухом.
— …и хутор у озера Медовое — «Удивительное путешествие кролика Эдварда» ДиКамилло.
— Мяф? — удивился Мотя.
— Поверь мне, ты бы не хотел попутешествовать вместе с тем кроликом, — хохотнул я. — Жизнь его нещадно потрепала.
После кофе я ещё раз сверился с блокнотом, проверяя полки в кладовке, и вытащил нужные книги. А затем вышел во двор. Воздух укусил за щеки, обжег легкие — свежо, резко, по-настоящему. Морозец. Я обошел потёртый фургончик, попинал колеса — все в порядке. Взяв метлу на длинной ручке, смахнул снег насыпавшийся за ночь, открывая надпись «Старая книга» на зеленом боку.

Иногда мне заказывали книги, и я, конечно, доставлял нужные издания с оказией — вот как сегодня тете Лиде в Ключи и остальным. Но в основном продавал то, что было в наличие — расставлено на полках, которые я собрал и разместил внутри фургончика. В небольших областных деревушках и сёлах не было книжных магазинов — в лучшем случае продуктовый магазин, почта, отделение сбербанка. Так что перебравшись в бабушкин дом я придумал себе такое занятие — ездить по маршруту и продавать старые книги, которые заказывал у букинистов. Кое-где правда были пункты доставки вездесущих маркетплейсов — но их услугами пользовалась в основном молодежь, да и цены на новые книги кусались. А за мои старые издания я много не просил, в конце концов это был не основной мой источник заработка.
Я счистил с фар и лобового стекла тонкую, игольчатую наледь и сел за руль. Ключ повернулся с привычным скрежетом. Двигатель кашлянул, затрепетал и завелся с низким, ворчливым урчанием. Я дал ему прогреться, глядя на панель. Рядом со спидометром — маленькая черно-белая фотография. Отец улыбается за рулем грузовика. Я дотронулся до холодного картона фотографии подушечкой пальца, на удачу, как всегда делал.
— Ну что, поехали? — пробормотал я и включил первую передачу.
Фургончик, подергиваясь, выбрался с моего участка на проселочную дорогу. Асфальта здесь не было, сколько себя помню, только укатанный снег и колеи. Но я знал каждую выбоину. За окном поплыли темные стены соснового леса. Деревья стояли неподвижные, тяжелые от снега, молчаливые стражи этого укромного мира вдали от больших городов и их больших проблем. Я включил радио. Из динамиков полился тихий, меланхоличный саксофон Колтрэйна. В салоне было тепло от печки, густо пахло бензином, старой кожей сидений, кофе из термоса и, конечно, вездесущей бумагой.
Когда солнце уже стало золотить верхушки сосен, зазвонил телефон. На экране гарнитуры высветилась надпись: «Славка Коршунов». Я вздохнул. С Коршуновым я учился в университете — два единственных парня на весь курс филфака просто обречены были держаться вместе. Да и после окончания мы остались добрыми друзьями.
— Привет, Слав. Чего не спится? — сказал я в микрофон.
— Лёвик! — Голос в трубке звучал бодро и слегка запыхавшись, словно Слава бежал куда-то. — Да поспишь тут, как же… Помнишь, рассказывал тебе, что по дурости согласился помочь с новогодним концертом в школе?
— Да, было дело. Ты же там вроде только насчёт костюмов консультировал…
— Да если бы… Нашим дай палец, они пол руки отхватят! Ладно, — Он вздохнул. — Я не по этому поводу звоню. Нашу завкафедры помнишь? Ирину Петровну Семёнову.
Образ строгой женщины с пучком седых волос и цепкими, строгими глазами встал передо мной так явственно, будто я сидел не в кабине фургона, а снова на её семинаре.
— Ну, конечно, на память-то не жалуюсь, — ответил я, прибавляя газ на ровном участке. — А чего ты про нее?
— Да вот вчера встретились случайно. Всё такая же, наша стальная леди. Узнала меня сразу, прижала к стенке и давай выспрашивать: «А где ваш блестящий одногруппник, Лев Орлов? Куда он пропал?» И так качает головой, вздыхает: «Передайте ему, что его место на кафедре всё еще пустует. Такая голова…». Очень драматично было, я тебе скажу.
Знакомое раздражение кольнуло под ложечкой.
— Я никуда не пропадал, Слава. Наоборот, я сейчас на своем месте.
— На своем месте, — передразнил он меня. — В фургончике, между Сосново и… куда ты там едешь?
— С чего ты взял, что еду? — проворчал я недовольно.
— Да слышу, Лёвик, слышу, как твой тарантас тарахтит. Ну вобщем вот, я и подумал после разговора с Ириной Петровной… Может ты всё-таки?..
— Не начинай, — оборвал я его. Спокойно, но так, чтобы он услышал.
— Да очнись ты! Ты же мог бы…
— У меня есть всё, что мне нужно.
В трубке повисла пауза. Я знал, что он не отстанет. Слава был как бульдог: вцепится и не отпускает.
— Ну ладно, ладно, — сказал он наконец, но в голосе появились знакомые ехидные нотки. — Не буду тебя трогать. Пока. Тем более какой смысл, если ты все равно ничего менять не захочешь. Как обычно.
Я молчал, глядя на дорогу. Но пальцы на руле вдруг похолодели.
— Как тогда, с Алисой, — не выдержав паузы, выпалил Слава. — Очень знакомая история. Очень.
Последние слова он произнес с особым, ядовитым ударением. И меня будто ударили под дых. Воздух резко ушел из легких. Не лицо Алисы всплыло в памяти — сейчас я с трудом мог вспомнить его четко. Всплыло то ощущение. Холодный кабинет кафедры, поздний вечер, стопка распечатанных листов с моей работой, в которую я вложил всё. И ее силуэт у окна. Она что-то говорила о «необходимости учитывать реалии», а я смотрел на ее спину и понимал, что между нами уже выросла вполне реальная ледяная стена — после того, как она перешла черту.
— Слава. — Мой голос прозвучал хрипло, и я прочистил горло. — Не надо.
— Ладно, — он вдруг сдался, услышав что-то в моей интонации. — Не буду. Сам всё знаешь. Береги себя.
Связь прервалась. Я сдернул гарнитуру с уха и швырнул ее на пассажирское сиденье. Потом потянулся и выключил Колтрэйна. На меня обрущилась оглушительная тишина, нарушаемая только воем двигателя и шумом колес. Утро было безвозвратно испорчено. Нет, не испорчено – уничтожено, скомкано и выброшено в мусорное ведро. Я смотрел на дорогу, но не видел больше ни сияющего снега на соснах, ни искрящегося в лучах солнца инея.
Я ехал на автопилоте. Руки сами выполняли движения, ноги переключали передачи. Но внутри была пустота, залитая кислотой старой, но почему-то такой яркой боли.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!