Глава 1: Мясо, хлеб, лента и масло (рассказ)
Мясо, хлеб, лента и масло (рассказ)
27
2
Аксинья складывает узелок быстро, не глядя, будто делает это не впервой. Мясо, хлеб, лента и масло. Анька сидит напротив, беспокойно кусает ногти. Только сейчас она замечает, что на испачканных сажей руках тётки не хватает пальца.
— Почему у тебя…
— Молчи и слушай, — Аксинья то ли шипит, то ли гневается. — Мясо коту отдашь сразу, как старуха захрапит. Хлеб — псу. Кинешь через порог. Берёзу не обходи, перевяжи ветви и дальше иди. А ворота…— Аксинья замолкает, дух переводит, — масло на петли польёшь и беги. Быстро, как ветер. Запомнила?
Анька послушно кивает, повязывает косынку, но выходит криво, и Аксинья устало поправляет.
— Спасибо, тётушка.
— Полно, — мягко добавляет Аксинья, неловко прижимает девочку к полной груди.
Целует в когда-то пахнущую луговой травой и хлебом макушку. Отпускать не хочет. Анька такой участи не заслужила. Девчушка толковая, добрая. Как родная уже Аксинье. Своих-то не дерзнула заиметь.
— Пойду я, — шелестит Анька, узелок сжимает побелевшими руками.
Уголки плеч трясутся, будто мороз их колит. Одно, что на дворе май.
— Не боись, — Аксинья гладит девочку по руке. — Главное, воротись до темени. Я тебя ждать буду.
Больше ничего друг другу не говорят.
Аксинья провожает девочку до порога да, застыв в дверях, машет рукой-калекой вслед.
Калитка за Анькой тревожно скрипит. Прощается. Ровно так же, как много лет назад за Аксиньей.
Тогда она, вместо Аньки, в неволе оказалась.
Дневной свет проникает лишь через одинокое мутное оконце у входа и тут же съедается сумраком ведьминой горницы.
Дыхание перехватывает от смрада. Туши чёрных кур свисают низко, царапают окоченевшими лапами макушку Аксиньи. Ростом она и так не вышла, но всё равно приходится передвигаться по-старушечьи скрючившись.
На единственной в избе лавке лицом к стене спит хозяйка. В углу, рядом с печью, стоит ведьмина прялка. В печи кипит змеиное масло. От работы и жара веки Аксиньи слипаются. Пряжа, которую хозяйка велела ссучить, ползет в руках, того и гляди спутается.
По горнице прокатывается хриплый с посвистом храп. Аксинья вздрагивает. Настал час. Бежать надобно…
Аксинья откладывает в сторону пряжу, на цыпочках крадется к двери. Половицы под ногами стонут, плачем хотят выдать беглянку.
Ведьма ворочается, просыпается, но головы не поворачивает. Спрашивает:
— Ткёшь, девица?
Аксинья застывает. Ни дышать, ни бежать не в силах. Только молитвы, что помнит, в голове проговаривает.
— Тку, бабушка, — отвечает и свой голос не узнает.
Минута проходит, другая. Избу вновь заполняет утробный храп.
Аксинья рвется к двери, но на пороге, как из-под земли, возникает хозяйский кот. Огромный, чёрный как кладбищенская ночь. Шерсть грязная, шипами торчит в стороны. Глаза желтушные, в пламени свечи алым цветом переливаются.
— Котик, миленький, пусти меня домой, — шёпотом молит Аксинья.
Тот в сторону не отходит, только следит за беглянкой да облизывается. Аксинья делает шаг — урчит кот, другой — раздувается бесовская зверюга. Аксинья в третий раз шагает. Уже не урчит кот, оскаливается, зубы-иглы показывает. Того и гляди кинется.
«Взять бы чего для защиты», — думает Аксинья, да нет ничего в ведьминой избе.
Машет она ручками, отгоняет кота с порога. Тот, хвостом дёрнув, подпрыгивает и когтями впивается, зубами вгрызается Аксинье в кисть.
Она вскрикивает, и тут же замолкает. Нельзя старуху будить. Та хоть и ворочается, да не просыпается.
А кот сильнее вонзается, уже кровь девичью пускает. Та стекает по ситцевому сарафанчику, половицами впитывается.
Аксинья извивается, что есть сил бьет окаянного по хребту да по черепу. И чем больше бьет, тем больнее тот вгрызается.
«Пока своё не получит — не отстанет», — думает Аксинья и сама отдает коту руку на растерзание. Косу девичью закусывает, чтобы не так больно было, да слёзы утирает.
Кот недолго возится. Хрустят кости, виляет облезлым хвостом демон, дёргается и отстраняется, а из пасти его Аксиньи палец торчит. Грызет его кот, кровушку посасывает да мурлычет, довольный.
Аксинья отрывает от сарафана подол. Тряпицу змеиным маслом, что в печи бурлит, пропитывает, искалеченную руку ей обматывает да снова к двери.
Отворяет, а во дворе пёс. Сутулый, рёбра торчат, бока струпьями изъедены. Вместо глаз — дыры. Пёс огнём дышит, избу ведьмину сторожит. Загодя Аксинья хлебец испекла, через порог теперича бросает. Вгрызается пёс в корку, выпеченную из могильной земли. Следит за Аксиньей, принюхивается, но дорогу больше не преграждает.
Бежит Аксинья дальше, да путь ей берёза отрезает. Тонкая, гнилая. Ни листочка, ни гнёздышка на ней. Окаянная ветвями-розгами по лицу девочку хлестает, кровавые борозды оставляет. Пытается Аксинья перевязать ветви берёзы поясом, та только пуще гневается. Цепляется сучьями за косу девичью, не пускает беглянку. Аксинья не думает сдаваться, за волосы держится, от ударов ветвей уворачивается. А берёза-то сильнее тянет, косу выкручивает, норовит с корнями вырвать. «Уж не спастись, — плачет Аксинья, — на всю жизнь у старухи в услужении останусь».
Видит Аксинья топор на земле ржавый. Хватает его, по ветвям да по стволу берёзу ударяет, только не выходит ничего. Покрепче Аксинья топор берет, взмахивает им и отрубает себе косу по самый корень. Берёза дёргается, дар приняв, пропускает беглянку.
Вот уже частокол перед Аксиньей вырастает, черепами человечьими да лошадиными украшенный. За ним — лес дремучий. Солнце, как подстреленное, в него ныряет, неминуемую гибель дня приближает.
Аксинья за ворота шагнуть не решается, но и в доме ведьмином оставаться никак нельзя. Дрожащими пальцами толкает ворота, а те скрипят да сопротивляются.
Разматывает Аксинья искалеченную руку, выжимает из тряпицы змеиного масла, с кровью перемешанного, да петли воротам смазывает. Те и открываются.
Бросается Аксинья бежать, через шаг оглядывается, нет ли погони ведьминой. По лесу плутает, в болотах вязнет да выходит, наконец-то в чистое поле.
Тут уж недалеко осталось. Вот и деревня ее, и дом отчий. Дым из трубы валит. Собаки лают, двор охраняют. Скотинка в хлеву отдыхает. Радуется Аксинья, наскоро креститься да вперед идет.
Солнце давно уже тьмой сменилось. На чёрном небе дырой зияет круглая луна. Только выходит Аксинья в поле, поднялся ветер лютый с зловещим посвистом. И шагу сделать не дает.
Оглядывается Аксинья, не летит ли Баба-яга за ней.
Видит, у леса верхушки колыхаются. Будто свирепые великаны головами трясут.
Припадает Аксинья к земле, прячется в траве да ползет к дому отчиму на четвереньках. Смотреть назад уж ни сил, ни духу нет.
А ветер-то свирепствует, и трава, что поначалу только щекотала и царапала, за сарафан цепляется, лицо Аксинье режет.
Тут свист раздался лихой да пронзительный, и трава в канаты сама скручивается да Аксинью за руки хватает, в землю рыхлую тянет.
Догнала беглянку Баба-яга.
Скрюченная, ни волос и зубов за век не уцелело. Один глаз маленький, серый, злобой пропитанный. Второй — прозрачный, навыкате, насквозь всех видит.
Кружит старуха в ступе над беглянкой, хохочет, так что земля содрогается. Взмолилась Аксинья, чтобы ведьма жизнь ей сохранила.
— Будет тебе жизнь. Да такая, что ты ещё о смерти взмолишься. Будешь самое родное отдавать мне, пока сама не явишься, — проскрипела старуха, пеплом Аксинье голову посы́пала да костяным пальцем к ней тянется.
Зажмурилась Аксинья, чтоб не видеть лица ведьминого. Коль не трава, так в клубок свернулась бы. Чувствует, коснулась старуха её лба и будто жизнь из нее выгоняет.
Открывает Аксинья глаза — нет никого. Исчезла ведьма со ступою.
Поднялась девочка, отряхнулась, на руки свои глядит — чёрные, будто в саже измазанные.
Глядит Аксинья в сторону, где дом отчий стоит, да только не по себе ей становится. Не за себя, за «своих» боязно.
Бросилась Аксинья ко двору, в калитку вбегает, а не встречает никто. Глядит, двор крапивой порос. Из просевшей крыши труба торчит, да дыма нет.
По ступеням прогнившим поднимается, дверь покосившуюся открывает. Сени пустотой встречают. На иконах паутина развевается. Мамка с папкой померли, братья и сестры по своим семьям разошлись. Сколько же лет Аксинья дома не была — одному Богу известно.
Умывается Аксинья в воде застоялой, руки от сажи трёт, а они всё одно чернеют. Глядит в зеркало почерневшее, а оттуда старуха на неё пялится. Не столько годы, сколько горе Аксинью состарило. За душой ничего, в сердце — никого. Единственная кровинушка, Анька-племянница.
Как вернулась Аксинья от Бабы-яги, не может ступить за порог собственного дома, не пускают её ворота. Только остается ей один и тот же день проживать, да Аньку в услужение ведьме провожать.
Сорок семь раз Аксинья Аньку провожает за калитку. Ни разу та не вернулась.
А поутру, как проснётся Аксинья, видит перед собой племянницу. Сидит на лавке живая и здоровая, в услужение к Бабе-яге опять собирается. Ничего не помнит, будто и не было дня вчерашнего. Только всё больше от неё сырой землёй пахнет да могильником.
Сорок семь дней Аксинья молится. До заката, чтоб вернулась Анька живой. А как солнце сядет — чтоб уж не возвращалась.
Ни житья, ни смерти не видит для себя Аксинья.
Только стоит на пороге, маленькую фигурку меж берёз высматривает.
Может, хоть в этот раз сбежит Анька.
Может, получится.
КОММЕНТАРИИ
Пока нет комментариев. Будьте первым!