Глава 1: Красный угол

Красный угол

48

0

Aот arcanum_V_Hierophant
Поделиться

Щёлк! — клацнул замок иссохшего сундука. Все ножи, вилки, иглы, спицы, гвозди остались под грузной крышкой. Шило, веретено, кочерга, серп — спрятал всё. Проверил — трижды потряс. Половица с зубатой дырой у печи треснула от натуги, когда мои руки потянули её за край. Щепки полетели в стороны, и заноза вошла под кожу. Я чуть было не чертыхнулся — прежде чем шершавое словечко вырвалось изо рта, ладонь вбила его обратно, зубы прижали язык.

В углу скрипнуло берёзовое тело дома. И я медленно-медленно обернулся. Ни мышей, ни сквозняка, ни тени — только Богородица поглядывала из-под помутневшего стекла. Смотрела точно на меня. Зеницы и семь золочёных стрел в груди блестели от тонкого пламени свечи.

Заныл палец, и я вернулся к занозе. Вошла неглубоко. Подцепив её почерневшими от грязи ногтями, вырвал, бросил под пол вместе с ключом от сундука, брешь заткнул сальной тряпкой, и тут же на стене звякнули часы. Полночь.

Ещё рано. Я так и не помолился. Оглядев комнату от часов до красного угла, я задержал взгляд на окне. Снаружи синела морозная ночь, студёный туман уже проглотил околицу и крался к домам. Что, если… я рванул к часам. Упёртая заржавевшая стрелка почти не двигалась с места. Удалось отвести меньше чем на четверть. Надавив ещё разок да посильнее, так что на белых фалангах проступил багрянец, я отпустил её.

Щёлк! — клацнула пружинка. Стрелки — все разом! — зашлись хороводом. Одна влево, другая вправо. Кружили, кружили, а я не мог вдохнуть. Руки колотило дробью. Часы выскользнули из пальцев, рухнули к ногам, корпус разлетелся: шестерёнки заколесили по полу, пружина царапнула дерево — и стрелки! острые стрелки метили в ступни! Я сначала отскочил, потом хотел было и их спрятать. Хоть под полом! Хоть бросить за порог! Взглянул за окно… и обомлел. Хладное марево гладило  ставни. В ночном безмолвии я слышал собственное сердце, треск свечи и далёкий гул за стенами дома.

— От-кры-вай, — выл ветер. Но я-то знал! Знал, что никакой это не ветер!

Сам не помню, как оказался у лика, как дёрнул оклад и прижал к груди, как опустился на пол. Лопатки упёрлись в ножки уго́льника. Запах ладана просочился в горло и скрутился липким жгутом.

— Умягчи наша злая сердца, Богородице, — забрезжила сквозь дрожащие губы молитва, — и напасти ненавидящих нас угаси…

За стеной что-то глухо стукнуло по срубу. Горло сдавило петлей. Слова рассыпались, провалились к груди и следом — к животу.

Стук! — повторилось.

— Не даждь нам, Мати Благосердная…

Стук!

Тут мой голос сорвался, разнёсся эхом по комнате:

— В жестокости нашем и от жестокости ближних. — Соль стекала по щекам, смешиваясь с горечью моления.

Стук! — прозвучало у порога.

— Погибнути, — выдавил я, боясь проронить теперь хоть один звук.

На пороге брякнули сапоги, и дверь сорвалась на грохот. Он прокатился по полу с такой силой, что пыль поднялась.

— Не стучи! — взвыл я, прижавшись лбом к образу Пресвятой. — Не стучи! — Припал губами к потемневшему стеклу. — Помоги. Помоги. Помоги мне.

— От-кры-вай. — Железные перчатки заскребли по древесине. А я узнал голос. Нет, он был другой — ржавый, скрипящий, — но я узнал его.

— И твоё время пришло, сынок.

Я не слышал его три года. С тех пор, как он вышел за порог. В морозную мглу. В такую же безлунную ночь.

— Пришло время отдать долг земле. От-кры-вай!

Не он ли учил меня молиться? Не он ли вышел тогда, чтобы спасти меня от могильной гнили? А теперь, когда земля забрала его, он пришёл за мной.

Звякнуло стекло справа. Я не хотел смотреть, но шея повернулась, глаза разверзлись, и передо мной предстало лицо отца, окаймлённое свинцовой пеленой. Со впалыми чёрными щеками, с синими губами, покрытыми багровой коркой, с белодымчатыми глазами, а во лбу — обугленная кровавая дыра. Я онемел. Душа словно покинула тело. Хотя, по правде, покинуть его пыталась не душа, а хлеб и вода. Я зажал рот ладонями и подавился булькающим хрипом. Богородица же упала на пол.

Дом затрещал. Стены, половицы, матица. Казалось, ещё миг — и всё рухнет. Руки не слушались. Я пытался ухватиться за икону, но пальцы выкручивало. А она плакала. Красная мирра стекала по щекам к сердцу, пронзенному стрелами. И я понял: не умягчит она злые сердца. Даже Божия Мать не в силах уберечь от беды, иначе не проливала бы она передо мной свои беспомощные слёзы.

Я перевернул её лицом в пол. Не мог больше смотреть, тем более — не мог позволить, чтобы она увидела моё грехопадение. Не мог пронзить её сердце ещё одной стрелой. Пока металл царапал окно, я выпрямился, подтянул к середине комнаты ровно под балку табурет из тех, что покрепче.

А что мне оставалось делать? Сгинуть, как остальные? Потом возвращаться по зиме за другими, за живыми и молодыми, за теми, кто ещё не родился. Обратиться маревом, стать самой смертью, скалиться в теплоту дома и это же тепло отбирать. Я не могу.

— Ты чего удумал? — взревел отец. То, что было отцом когда-то.

И я посмотрел в пелену мёртвых глаз. Встал на табурет и, не зная, услышит ли он, ответил окрепшим голосом:

— Я лучше здесь умру. Зато умру человеком, не стану таким, как ты.

Лицо за окном дрогнуло. Стены притихли. Гул отступил. Туман соскользнул с плеч отца, а в глазах промелькнула живая синева. Он смотрел не на меня, а на стекло. Провёл бурыми пальцами по изувеченному лбу.

— Что это со мной стало, сынок? — Теперь я точно его узнал. Отеческий голос, хриплый не от гнили, — от палящего солнца на пашне, от терпкой самокрутки, от морозного утра у поленницы. Лишь на миг показалось, что это ловушка, но, пока крест ещё стерёг порог, я шагнул к окну.

— Забыл? Ты ушел отдать долг земле.

Он покачал дырявой головой, одёрнулся, точно от дурной мысли. Приложил ладони к вискам и весь сжался.

— Долг…

Даже через окно слышались скрежет зубов и тяжёлое подобие дыхания. По губам стекала илистая пена. Руки отца припали к горлу; он закашлял чем-то грязным, а выпученные глаза наполнились кровью.

— Ничего я ей не должен был, — прохрипел он, хватаясь за наличники. — И ты не должен. И никто…

Сизая дымка отпрянула к ракитовой плетени, а на иссохшем лице теперь сияли два небесно-голубых огня. Отдышавшись, он вытер рот рукавом трухлявой шинели.

— И не земля это вовсе. Трясина. Засосала на самое дно, что себя позабыл, тебя позабыл. Мог бы поле пахать, зерно молотить, дрова возить… а что теперь? — Голова опустилась к груди. — Скольких погубил? И тебя чуть было.

— Так зачем ты ушел? Знал же, что в народе говорят.

— Дык думал, что поступаю правильно, по совести. Слеп был. Хоть сейчас прозрел, да поздно.

— Не поздно. Даже после смерти не поздно. — Я шагнул от окна, поднял с пола Семистрельную и вернул в красный угол. — Присядь, помолись со мной, папа. Быть может, Богородица умягчит твоё злое сердце.

Молились мы через стенку до самых петухов. Поутру, когда солнце разогнало сумрак, я вышел на свет. Борозда от его громоздких армейских сапог тянулась вокруг берёзового дома. А позади, у окна, в проталине собралась пригоршня золы, и в ней — почерневший нательный крестик.

Ещё одну ночь я пережил. Но пока зима не кончилась, пока туман тянет руки к нашей деревне, смерть постучится ещё не раз. И всё, что остаётся, — прятать острые предметы, молиться в красном углу и ждать, когда весна войдёт в дом.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1