Глава 1: Низкие двери

Низкие двери

172

5

Aот adklm
Поделиться

В той деревне все двери были мне по плечо.

Мы с Митей шли к перевалу девятый день, когда он начал кашлять. Сухой воздух, отмахнулся он, и я согласилась, потому что очень хотела дойти. Ночью я слышала у него в груди тихий треск, похожий на хруст целлофана, и уговаривала себя, что это пустяки. Я логопед. Двадцать лет я слушаю детские горла и по звуку отличаю ребёнка, который ленится, от ребёнка, которому больно, а собственного мужа не расслышала.

Он умер в деревне, в гостевом доме у моста, не дожив до рассвета. В груди у него всю ночь клокотало, как в кастрюле с закипающим молоком, и на синих губах пузырилась розовая пена. Вертолёт не мог пробиться сквозь облака, лёгшие на перевал. Перед самым концом Митя открыл глаза и попытался что-то сказать. Я наклонилась к его губам, светила фонариком и видела, как кончик языка коснулся верхних зубов. Больше ничего, только хрип и пузыри.

Митя картавил. «Р» он произносил глубоко в горле, мягко, на французский манер, и я, которая исправляет такое у пятилеток за деньги, так и не попыталась исправить мужа. Мне нравилось, как он меня зовёт. В его «Марине» посередине перекатывался тёплый камешек. Теперь я перебирала слова, в которых язык касается зубов. «Нет»? «Не надо»? Последнее слово мужа я не прочла.

Хозяин гостевого дома не позволил держать мёртвого у себя. Митю, застёгнутого в оранжевый спальник, отнесли на край деревни, в пустой каменный дом над обрывом. Пасанг, наш проводник, придержал передо мной дверь, и я согнулась почти пополам. Он звал меня диди, сестрой, и говорил по-английски, как по разговорнику. «Здесь все двери низкие, диди. Мёртвый не умеет нагнуться. Если встанет, в дом не войдёт». Я спросила про этот дом. Пасанг отвёл глаза. «Этот дом для мёртвых. Здесь низкая дверь, чтобы не вышел».

Изнутри, на высоте груди рослого мужчины, притолока была вся во вмятинах и отполирована до блеска, как поручень в метро. Я решила, что здесь держали яков.

В тот же день пришёл старик, здешний не то лама, не то колдун, с лицом цвета старого седла и костяными чётками в пальцах. За ним двое мужчин несли верёвку. Пасанг перевёл, что тело надо сложить, колени к груди, и связать, как здесь делают со всеми. «Сложенный не встанет, диди». Я закричала. Я кричала по-русски, и они не поняли ни слова, но ушли. Митя полетит домой ровно, в гробу, и никто не скрутит его узлом, как бельё для прачечной.

Старик приходил каждый день и бубнил над Митей молитвы. Однажды, не переставая бубнить, он взял его за волосы на макушке и выдернул прядь. Я бросилась на него, и Пасанг перехватил мою руку. «Душа выходит через макушку, диди. Три дня она ещё рядом с телом. Он открывает ей дорогу наверх».

Вертолёт не прилетел ни на второй день, ни на третий.

На третий вечер старик долго стоял над прямым Митей и что-то говорил, а Пасанг мял шапку и не хотел переводить. Наконец перевёл. «Третья ночь самая плохая. Прямое тело может встать, в него входит другое. Здесь это называют ро-ланг». Он поискал английское слово. «Зомби. Только он не кусает».

Я спросила, что же он делает.

Старик положил себе на макушку ладонь и подержал её там. Пасанг облизнул губы. «Кладёт руку на голову. И человек становится такой же». Дальше было ещё. Ро-ланг не гнётся ни в поясе, ни в коленях, говорить не может совсем, а людей в темноте подзывает языком. Пасанг показал как. Он высунул кончик языка и затряс им, и по дому раскатилось сухое частое «тррр», от которого у меня шевельнулись волосы. Логопед во мне отметил по привычке, что звук безупречный, хоть сейчас в кабинет. Митя за сорок лет не сказал так ни одного «р».

Тогда я спросила о том, о чём думала все три дня. Если он встанет, он сможет говорить?

Старик понял меня без перевода. Он долго смотрел мне в лицо и заговорил, и Пасанг переводил всё тише. Ро-ланг немой. Но есть люди, которые поднимают мёртвых нарочно. В темноте они ложатся на мертвеца, рот ко рту, и повторяют молитву, одну, без единой другой мысли. Тело согреется и встанет. Оно будет рваться, а они держат его и не отрывают губ. Когда изо рта у мертвеца полезет язык, его откусывают. Тогда мёртвый падает, язык достаётся тому, кто держал, и сильнее вещи нет на свете.

Старик помолчал и добавил ещё одно. «Три дня душа рядом. Если в такую ночь услышишь голос, это он сам. Не отвечай. Ответишь, удержишь его, и он не уйдёт наверх».

Пасанг перевёл и прибавил от себя, шёпотом. «Голову береги, диди».

Я подумала о Митиной ладони. Когда я плакала, он клал её мне на макушку, тяжёлую и тёплую, как шапку, и держал, пока я не успокаивалась.

Я попросила их уйти. Пасанг спорил, старик молчал. Он вышел первым, согнувшись под притолокой пополам, и снаружи стукнул засов. Я задула масляную лампу.

* * *

Молния спальника поехала вниз с таким треском, что я вздрогнула. Темнота стояла полная, глаза можно было не открывать. Я легла на Митю. Он был холодный и твёрдый, как глиняный пол под ним, только пол не пах моим мужем. Губы у него стали шершавые, в углу рта засохла корка пены, и меня замутило, но я прижалась ртом к его рту так плотно, что нос упёрся в щетину.

Молитвы я не знала. Я знала только слова, выбитые на камнях вдоль тропы, ом мани падме хум, и стала повторять их про себя, слог на вдох, слог на выдох.

Долго ничего не происходило. Холод полз из него в меня через всё, чем я к нему прижималась, и скоро я стучала зубами о его зубы. Я думала, какая я дура, сорокалетняя москвичка с дипломом, лежащая на трупе, потому что старик в овчине рассказал ей сказку на ночь. Я думала, что утром прилетит вертолёт и я буду стыдиться этой ночи до конца жизни. В какой-то момент я услышала, что в моей молитве «мани» давно превратилось в «Митя». Я звала его.

Губы под моими потеплели.

Это моё тепло, твердила я себе. Я отдала ему своё тепло, это физика, восьмой класс. Тогда его рот стал влажным.

Я перестала дышать. Что-то коснулось моей щеки, легко и щекотно. Ресницы. Митя всегда целовался с открытыми глазами, я над этим смеялась. Сейчас, в полной темноте, его ресницы поднялись. Он моргнул, я почувствовала это щекой. Он смотрел на меня, а я его не видела.

У него в груди, прямо под моей грудью, что-то булькнуло. Я узнала этот звук. Так клокотало у него в лёгких в ту ночь, когда он умирал, и теперь клокотало снова, густо и медленно. Снаружи разом замолчали собаки, лаявшие три ночи подряд.

Он встал. Весь сразу, от пяток, ни разу не согнувшись, как поднимается крышка погреба, и я поехала вверх вместе с ним. Я закричала ему в рот. Я вцепилась руками ему в шею, ногами в поясницу и не оторвала губ. Он прыгнул, что-то хрустнуло, и я поняла, что это моя спина ударилась о балку. Он прыгнул ещё раз. Я перестала понимать, где пол. Он был цельный, как бревно, в нём не гнулся ни один сустав.

Он пошёл к двери. Четыре шага, я знала их наизусть. Он не наклонился, и притолока ударила его в грудь, но на груди у него висела я, и удар пришёлся мне в позвоночник. Он отступил и ударил снова, в то же место. И снова. С потолка мне на голову сыпалась глина, и теперь я знала, кто оставил на дереве вмятины. Он рвался наружу, а я держала его, как держала все три дня.

И вдруг он замер. Он стоял в низком проёме прямо, как столб, я висела на нём, мокрая от слёз и пота, и рот под моим ртом зашевелился. Так шевелятся губы, которые выговаривают слово. Двадцать лет я смотрю на такие губы и узнаю это движение где угодно. Я ждала, что он укусит. Пасанг говорил, что ро-ланг не кусает, но что знает Пасанг.

Губы сомкнулись на моих. «М». Рот раскрылся на «а», и глубоко в горле у него прокатился тёплый камешек, его картавое «р», единственное такое на свете. Кончик языка коснулся верхних зубов тем самым движением, которое я видела в свете фонарика. «На».

Марина.

Последним словом моего мужа было моё имя. Он вернулся, чтобы его договорить.

Я знаю, что отвечать было нельзя. Но вы бы тоже ответили. Я выдохнула ему в рот, что я здесь, Митенька, я здесь, и наклонила голову, прижалась лбом к его лбу, как всегда, когда плакала. На мою макушку легла ладонь, тяжёлая и тёплая, как шапка. Я заплакала от счастья.

Его язык вошёл мне в рот. Длинный, длиннее, чем бывают языки, и горячий, он лёг за мои верхние зубы и застучал там, быстро-быстро, «д-д-д», как в упражнении, которое я двадцать лет показываю детям. Стук сорвался в раскат. Сухое частое «тррр» загудело у меня в зубах и в черепе, тот самый звук, который показывал Пасанг.

Митя так не умел никогда в жизни.

Я сжала зубы. Язык дёрнулся, упругий, как резиновый шланг, и челюсти свело до звона в ушах, пока рот не наполнился медью и прогорклым маслом и что-то не хрустнуло. Он рухнул навзничь, прямой, как доска, и я рухнула вместе с ним. Откушенное билось у меня во рту. Я выплюнула его в ладонь, и оно ещё долго дрожало там, мелко и часто, как телефон на вибрации.

До рассвета я пролежала на нём. Холод больше не мешал, мне было почти хорошо, впервые за три дня. Только мой собственный язык то и дело сам ложился за верхние зубы, и я его одёргивала.

* * *

Утром в ущелье загрохотал вертолёт. Снаружи звал меня Пасанг. Когда загремел засов и дверь распахнулась, я увидела в низком белом проёме старика с шёлковым платком на ладонях. Я поднялась легко, одним движением, как не поднималась уже много лет, и пошла на свет.

Нужно было нагнуться. Я нагибалась под этой притолокой сто раз. Я велела спине согнуться, и спина не послушалась. Притолока упёрлась мне в ключицы, в то самое избитое место, и лицо моё осталось над ней, в темноте, перед стеной. Снаружи видели только меня ниже ключиц.

Пасанг замолчал на полуслове. Старика я больше не видела. Я почувствовала, как его пальцы разжимают мою руку и забирают язык, и услышала, как зашуршал шёлк.

Я хотела крикнуть, что это я, Марина, что я просто затекла за ночь и сейчас выйду. Мой язык сам, без меня, лёг за верхние зубы и застучал.

Дверь закрылась. Стукнул засов.

Я стою в темноте. Я не могу нагнуться. Язык стучит у меня во рту всё чаще и срывается в раскат, сухой и чистый, и где-то в деревне начинают выть собаки.

КОММЕНТАРИИ

Пока нет комментариев. Будьте первым!

1 из 1